Рихард Вейфер - Данте

— Данте считает, что явился не какой-то неведомый граф, а законно избранный император, которому Господь повелел восстановить мир и покой. А вы и вместе с вами все городские власти противитесь этой Божественной воле. Поэтому, и только поэтому, Данте призывал императора наказать непокорных.

— Довольно, довольно! — закричал подеста. — Вы и сами заслуживаете того, чтобы вас бросили в Ферли, и, только учитывая, что вы слабая и глупая женщина, я милую вас. Но впредь не показывайтесь мне лучше на глаза!

— Не беспокойтесь, господин подеста, больше я не стану вам докучать.

И донна Джемма гордо покинула роскошный кабинет подесты.

Дома сыновья пристали к ней с вопросами, чего же ей удалось добиться. Она подробно рассказала им о происшедшем разговоре с главой города.

— Вот видите, матушка, — заметил с обидой Якопо, — ведь я предупреждал вас, что ходить к подесте бессмысленно.

— Я тоже в этом не сомневался, — вставил свое слово старший брат Пьетро, — и только потому не стал отговаривать матушку, чтобы впоследствии она не укоряла себя, будто бы не пошла на все ради спасения отца. Что же, я всегда гордился нашим отцом, отныне я горжусь и нашей отважной матерью!

В один из ненастных, туманных дней октября 1312 года в трапезной монастыря Сан Сальви собрались за древним дубовым столом самые видные военачальники императорской армии. Хотя они и пили из серебряных бокалов, подаренных монастырю набожными людьми, огненное тосканское вино, вид у них был мрачный и недовольный. С тех пор как они, полные радужных надежд, покинули родную Германию и оказались в чужой, незнакомой стране, смерть успела вырвать из их рядов немало достойных. Первым погиб при осаде Бреши младший брат императора; его кузен, храбрый епископ Льежский, попал в плен и был заколот в Риме наемником с вражеской стороны; императрица, красивая и добрая, тоже была на том свете, унесенная болезнью… Кого смерть наметила сделать своей следующей жертвой?

Но хуже всего было то, что победная колесница никак не могла двинуться дальше.

— Никак не идет дело, — пожаловался граф Амадей Савойский, — мы торчим под Флоренцией с девятнадцатого сентября. Наши позиции расположены почти у самых пригородов, так что флорентийцы могут слышать звон нашего оружия и ржание наших лошадей. С тех пор мы не продвинулись ни на шаг. Наши солдаты вынуждены питаться кониной, а во Флоренции вдвое больше конников и вчетверо — наемников, чем у нас. Неудивительно, что торгаши проворачивают свои дела безоружными, как в мирные времена, и все городские ворота, за исключением одних, открыты!

В такой форме высказывать свое неудовольствие мог позволить себе не каждый, но граф Савойский приходился родственником императору — оба были женаты на сестрах.

Граф Генрих Фландрский, который, будучи маршалом императорского войска, разделял с ним ответственность за военное положение, не выказал никакой досады по поводу жалобы господина Амадея и только заметил:

— Если бы они по крайней мере сделали вылазку и приняли бой!

— Они не преминули бы сделать это, — ответил энергичный архиепископ и курфюрст Балдуин Трирский, — но у них нет опытного в воинских делах капитана. В этом отношении мы имеем над ними преимущество. Кроме того, я должен сообщить господам, что мы все же причинили некоторый ущерб самым злейшим нашим врагам. Мы опустошили всю местность к востоку от города, забрали весь урожай, сожгли загородные имения флорентийцев.

— Не вижу в этом особого смысла, — пожаловался граф Амадей, — когда их авангард попытался преградить нам путь, мы блокировали его в замке Анцифа — вместо этого нам следовало бы ввести в бой все свои силы и уничтожить противника. Вы знаете, как настойчиво я советовал императору поступить именно так, но нет, он надеется взять столицу Тосканы без сопротивления и велел продвигаться по ночам.

Теперь слово взял обычно очень молчаливый граф Роберт Фландрский, брат маршала:

— Не было бы ошибкой, если бы император незамедлительно двинулся к городским воротам. Убежден, он нашел бы их открытыми и слабо охраняемыми, и Флоренция была бы в наших руках. Но поскольку мы упустили время, горожане ударили в набат и взялись за оружие. Даже епископ стал солдатом, вместе со своими священниками он взял под охрану Амброзианские ворота. Между тем Лукка, Болонья, Прато и прочие гибеллинские города прислали осажденным свою военную помощь, и теперь наш противник обладает большим численным превосходством. Есть от чего прийти в отчаяние!

Маршал предостерег:

— Ради всего святого, только бы наши солдаты не прознали про такие пораженческие настроения!

— Не волнуйтесь, — успокоил архиепископ Трирский, — за пределы этих стен не выйдет ни слова из тех, что были здесь сказаны! Но я хотел бы обратить ваше внимание, господа, что самая большая ошибка императора, моего любимого брата, допущена уже давно. Может быть, вы помните, что в лагере под Бреши он получил письмо флорентийского изгнанника Данте Алигьери, который советовал ему не растрачивать свои силы в долине По, а, взяв топор, уничтожить корень зла — Флоренцию! Совет был хорош, жаль, что Генрих к нему не прислушался!

Маршал взял его величество под защиту:

— Теперь легко говорить… Во всяком случае, еще не все было бы потеряно, если бы император не был болен. Без него наши разговоры не имеют смысла…

— Как у него сейчас со здоровьем? — спросил граф Савойский. — Лихорадка Отступила?

В этот момент в трапезную вошли двое мужчин — настоятель монастыря и императорский лейб-медик. Они успели уловить последние произнесенные в трапезной слова, и медик тут же дал ответ:

— Господа конечно же говорили о здоровье его императорского величества. Так вот, болезнь отступила, и есть надежда, что вскоре император совершенно поправится.

— Господа не станут возражать, — спросил настоятель монастыря, — если я составлю им компанию?

— Добро пожаловать, — подтвердили военачальники. Они, разумеется, знали, что, подобно большинству клерикалов, этот иерарх был гвельфом, а значит, и тайным недругом императора, но в его поведении не было ничего, к чему можно было бы придраться.

Разговор пошел о монастыре и его обитателях.

Трирский курфюрст [72] Курфюрст — князь, светский или духовный, имевший право участвовать в выборах императора Священной Римской империи германского народа. поинтересовался:

— А кто погребен в могиле, что на монастырском дворе? На ней стоит только крест без надписи и растет розовый куст.

— Там лежит один из флорентийских дворян, Корсо Донати. В жизни он слыл честолюбивым человеком с далекоидущими планами, его боялись, им восхищались, но в конце концов, спасаясь бегством от преследования своих земляков, он был заколот каким-то испанским солдатом. Это поучительный пример для всех, кто, обуреваемый безбожной гордыней, стремится преодолеть пределы, положенные Провидением.