Грегор Самаров - Адъютант императрицы

— Будь благоразумен, Василий! — произнес Ушаков. — Твоя любовь к француженке не может быть настолько серьезна, чтобы от этого зависела вся твоя жизнь. Я считал ее простым времяпрепровождением, не более. Откажись от нее, ты не должен убивать свои силы и всю свою будущность, стремясь к осуществлению несбыточной фантазии, солдат не должен носить оковы, если хочет достигнуть славы и почестей, и если ты желаешь вознаградить себя за потерю родового имущества, которое государыня отказывается возвратить тебе, то ведь у нас, в России, немало богатых девушек, которые охотно согласятся отдать руку офицеру Смоленского полка.

— Нет, Павел, — покачал головой Василий Яковлевич, — ты не знаешь, что для меня значит Аделина!.. Я способен любить только раз в жизни и никогда не женюсь ни на ком, кроме Аделины, никогда даже взора не обращу на другую женщину.

— И все же, — продолжал Ушаков, — я прошу тебя: будь силен, как подобает мужчине, и забудь ее, забудь в кругу своих друзей, и пусть честолюбие заменит тебе неудачную любовь.

— Никогда, никогда! — воскликнул Мирович. — Никогда я не забуду Аделины и не откажусь от нее, хотя бы не только императрица и этот высокомерный Орлов, не только этот хитрый плут Фирулькин, но и все силы ада выступили на борьбу со мной!..

— Ты с ума сошел, Василий! — воскликнул Ушаков. — Что ты можешь сделать, чтобы преодолеть такие несокрушимые препятствия?

— Что я сделаю? — воскликнул Мирович, пылающим взором взглянув на друга. — Тот, кто не знает страха, может все преодолеть! Ты так же храбр и мужествен, ты так же беден, как и я, и в борьбе с судьбою поставишь на карту не более как свое жалкое существование, тогда как в случае удачи можешь приобрести все, что составляет прелесть жизни. Да, да, — воскликнул он, схватывая руку Ушакова, — ты — мой друг, мой товарищ по оружию в борьбе за счастье! Один я не в состоянии выполнить то, что зародилось в моих мечтах в виде туманного образа и постепенно принимает все более твердые и ясные очертания!

— У тебя есть какой‑нибудь определенный план? — испуганно спросил Ушаков. — Я не понимаю…

— И все же ты должен был бы понять это, — ответил Мирович, — понять именно здесь, где зарыт клад, который поможет нам осуществить самые смелые мечты и доставить нам богатство, силу и власть, если мы только сумеем добыть его! Да, ты будешь моим верным помощником, ты первый разделишь со мною славное будущее!

Ушаков испытующе глядел на взволнованное лицо друга, и его руки дрожали.

— Что ты задумал? — спросил он. — Я все еще не понимаю.

— И все же, — возразил Мирович, — тебе так же, как и мне, вероятно, говорили об этом пенистые волны, так как они ведь охраняют таинственный талисман, который из ничтожества и бедности может возвести нас на вершину счастья. Павел, — продолжал он, — когда мы стояли выстроившись там, на площади, перед смотром, — в те минуту ты воочию видел всю военную мощь Екатерины, весь блеск и пышность двора, окружающего ее! Но подумай, могла ли бы она достигнуть этой власти и великолепия, если бы ей, нынешней русской государыне, не удалось вырвать скипетр из слабых рук своего супруга, если бы ее отвага не увенчалась успехом? Она давно была бы стерта с лица земли или томилась бы, всеми забытая, где‑нибудь в темнице.

— Василий, что ты говоришь! — испуганно произнес Ушаков, вздрогнув при этих словах.

— Оглянись на прошлое! — продолжал Мирович. — Что сталось бы с Елизаветой Петровной или с Петром Федоровичем, если бы чья‑нибудь сильная рука поднялась на защиту несчастного Иоанна Антоновича, колыбель которого была увенчана императорскою короной? Ему были бы нынче подчинены все военные силы Российского государства, царский блеск окружал бы его престол, и никто никогда не упоминал бы о существовании Елизаветы, Петра или Екатерины.

— Василий, Василий! — испуганно воскликнул Ушаков. — Ради Бога, не произноси таких слов! Их не должны слышать даже немые стены!

— Слова сами по себе ничего не значат, — возразил Мирович, — но из слов рождаются дела, которые ведут к счастью, величию и могуществу. Прошлое не умерло, Павел, так как не решились пролить кровь порфироносного юноши, это прошлое заперто здесь, в этих мрачных стенах, среди волн Невы и Ладоги, и виновники этого прошлого чувствуют себя в безопасности… Но волны знают эту тайну и могут рассказать удивительные вещи тому, кто желает прислушаться к их словам, как это сделал я в уединении своей комнаты. — Он вскочил, протянул руку сквозь решетку окна по направлению к озеру и заговорил глухим голосом: — Если отворить темницу, — так звучит мне голос волн, — если тот, кто заживо погребен здесь уже много–много лет, выйдет из своего заключения и предстанет перед гвардией и всем населением Петербурга в образе, столь схожем с великим императором, — что станется тогда со всем великолепием этой чуждой России женщины? Если отпрыск истинного царского рода угрожал соперничеством даже Елизавете и. Петру, которые сами принадлежали этому роду, то насколько опаснее он для нынешней государыни!.. С каким воодушевлением народ последовал бы его призыву! А одного его появления, одного слова из его уст было бы достаточно, чтобы повергнуть в прах престол, занятый неправомерно. Да, так говорят мне волны… И тот, кто выведет здешнего узника из темницы, кто возвестит России зарю нового царствования, основанного на справедливости, правде и свободе, тот, кто, вняв призыву этих волн, захочет быть орудием Провидения, тот, поверь мне, не будет более нуждаться в милости императрицы и Орлова. Поверь, что имя такого героя прозвучит славою по всей обновленной России при истинном и справедливом царе! Итак, Павел, — положив руки на плечи своего друга и пристально глядя в его лицо, воскликнул Мирович, — здесь, в этих стенах, таится славное будущее России, которое принадлежит тому, кто вызовет его к жизни! И мы, Павел, мы призваны для этого дела!..

— Ты бредишь, Василий! — проговорил Ушаков. — То, о чем ты говоришь, — государственная измена.

— Государственная измена? — воскликнул Мирович с язвительным смехом. — Измена? Ей, в жилах которой нет ни одной капли русской крови?!

— И к тому же, — продолжал Ушаков, испытующе глядя на него, — это безумие, это невозможно!

— Невозможно? — воскликнул Мирович. — Когда Иоанн, который таится в этой тюрьме, еще покоился в своей царственной колыбели, разве тогда, среди мирного течения обыденной жизни, кто‑нибудь считал возможным воцарение Елизаветы Петровны? И разве тогда не казалось совершенно невероятным, что во главе России станет Екатерина Вторая? Ничего нет невозможного для людей, умеющих желать!

— Все‑таки я не понимаю, каким образом это может произойти, — проговорил Ушаков.