Иван Полуянов - Одолень-трава
- Название:Одолень-трава
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:Детская литература
- Год:1979
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Иван Полуянов - Одолень-трава краткое содержание
Гражданская война на севере нашей Родины, беспощадная схватка двух миров, подвиг народных масс — вот содержание книги вологодского писателя Ивана Полуянова.
Повествование строится в своеобразном ключе: чередующиеся главы пишутся от имени крестьянки Федосьи и ее мужа Федора Достоваловых. Они, сейчас уже немолодые, честно доживающие свою жизнь, вспоминают неспокойную, тревожную молодость.
Книга воспитывает в молодом поколении гордость за дело, свершенное старшим поколением наших современников, патриотизм и ответственность за свою страну.
Одолень-трава - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
Бился, бредил на нарах Пахолков:
— Я — человек… Прочь от меня, прочь!
Глава XXX
«Обжалованию не подлежит»

Под низким потолком электрическая лампа. Бетонный пол вымыт, мокро блестит. Свет лампы синевато-белый, словно студеных снегов мудьюжских, сполохов северного сияния отраженье, отблеск их отдаленный, и лица сидящих за столом холодные, синие, мертвые. Закрыть глаза: «Чур… чур нас!» — и пропадет, сгинет этот зловещий подвал, и очутишься где-нито, может, в кубрике на буксире, может, даже и в Раменье…
На табуретке таз. Подле бадья с водой.
Для чего вода?
Затхло в подвале. Смердит чем-то, тошную эту вонь не перешибает запах дезинфекции. Стены толщиной, поди, в сажень, окна подвала кирпичами заложены.
Куда же это я попал?
Рвался на войну, мечтал о геройстве парнишка. Спал и видел себя на войне. А такой подвал снился тебе?
За столом, покрытым сукном, двое военных и штатский. Наверное, судьи. Штатский покачивается вместе со стулом, перламутровым ножичком полирует ногти. Белесый, ровно вошь, сивые волосенки на пробор. Сосед его, костлявый, как кощей, офицер, роется в папках. Когда ему нужно прочитать из бумаг, подшитых в папки, он, щепотью сложив пальцы, снимает пенсне с узкого острого носа. Папки кощей передает другому офицеру, который быстро их просматривает, кладет стопкой. У этого офицера курчавая борода, широкие брови с рыжинкой и голый череп.
Баре… Баре-чистоплюи.
Ладно, чего уж, двум смертям не бывать! Руки в карманы сунул, плечи расправил и башмаком, деревянной колодкой арестантской, пристукиваю — во взоре невозмутимость.
Вошь белесая окрысился:
— Эй, ты, не забывайся, находишься в контрразведке.
Федька, эво достиг почестей. За что только почет, в толк не взять.
— Правду про вас говорят, что вы в душах читаете? — это я давлю форс. Пуговка расстегнута по вороту, тельняшку видать. Придуриваюсь по малости: лешего с меня возьмете, когда я в карцере стужен и то не околел.
— Посоветовавшись, — сказал наконец бородатый, — мы пришли к единому мнению: отправить тебя домой. Для домашних мер воздействия.
Я напустил блажь, будто бы без памяти перепугался. Обмер и трепещу:
— Н-не, не надо! Мамка шибко крутая. Отвозит ухватом за здорово живешь! Вы небось не такие. Небось белая кость, голубая кровь… — я подмигнул. — Бить будете с разговорами. Вам смерть горькая — без слов-то остаться.
Загавкали все разом:
— Вынь руки из карманов!
— Марш к столу! Бери карандаш и пиши, что продиктуем.
— Чего? — Голова у меня набок, рожа придурковатая. — Писать? Не умею. Контуженный ить, бонбой шарахнуло.
Тогда костлявый выхватил из папки листок:
— А это чье художество, каналья?
Мое. Мое письмишко. Я про него давно забыл. Да что оно мое, ты сперва докажи. Маме весточка: «Почтенная Ульяна Тимофеевна, а пишет вам сослуживец вашего сына, отважного красного орла, потому как вместе с ним геройски пораненные в плену…»
Вошь белесая перламутровый ножичек сложил, стал, позевывая, натягивать перчатки.
— Господа, где мой хлыст?
Щелкнули кнопки на запястье.
Бить будут, ясно.
И били. Свалят с ног, пинают, плетью хлещут.
Найдет на меня помраченье, водой окатят и сызнова принимаются:
— Кто тебе передал об агенте в банде Достовалова?
— Кто отнес письмо на почту?
То обещают, что домой отпустят, то сулят Мхи.
Меня на пушку брать? После карцера-то — под землю полторы сажени вглубь?
Цепляюсь за стену. Губы разбитые кровоточат. Не было ни в Раменье, ни близко в округе бар — напоследок да спознал белую-то кость!
Когда ваши к нашим попадают, их не бьют.
Плывут перед глазами, валятся стены и потолок, мельтешат брызги крови на полу.
— У нас сила не в кулаках. У нас сила верная!
Сани полозьями скрипели, сладко пахло на морозе конским потом, сбруей ременной. Забывшись в обмороке, что я и помню, так запах сбруи, клочок неба, мутного, предрассветного.
Где после был, что было после подвала, как в тумане потонуло…
Очнулся уж в камере-одиночке. Сводили в ванну. Жратвы нанесли: суп, жаркое, компот сладкий. Ел сперва через силу. На душе свербило: бьют и мытарят, так это полагается. Но если уход за тобой, кормят словно на убой — это с каких шишей? Кровать на пружинах, тюфяк мягкий, простыни и подушки — за что? Где я дал промашку? Одно утешало, что в двери очко для часового, на окне решетка, и полосатая арестантская роба выдана. По причине решетки и полосатых штанов я успокоился и корочкой тарелки зачистил.
Вместо полового солдат прислуживал, детина головой под потолок. Сгреб он порожнюю посуду на поднос: «О’кэй!» — и выложил пачку сигарет и зажигалку.
Двери на замок запер.
Когда замок и решетка, вполне утешительно. У каманов я, новое, стало быть, разнообразие.
Почиркал зажигалкой, огня добыл.
Папиросочка с духами —
Накуриться не могу.
Милка в новом сарафане —
Наглядеться не могу.
А чего? Ребра в контрразведке кулаками офицерскими прощупаны, глаз синяком заплыл, но раньше смерти помирать — это-то с каких шишей?
Завалился я на коечку. При добром расположении духа сладко спится.
Проснулся — по камере расхаживает каман. Бритый-стриженый. Трубка в зубах. Френч с накладными карманами на нем и ботинки с крагами.
— Извини, что разбудил тебя.
По-русски шпарит. Ладно, намотаем на ус.
Солдат принес умыться. На стуле одежда приготовлена. Пиджак суконный, брюки, жилетка: троечка, поди, во сто рублей.
Камана я узнал. По Раменью. По вечеру с красными бантами. Пуд-Деревянный на крыльце трактира: «Неумытые мы! Полоротые! А не брезгает нами Европа!» Саночки вылетают из ворот… Сказать ему разве: «Со свиданьицем, ваше степенство»? Погожу, ладно. Виду не подам. Поди с налету разбери, кто он.
— Это тебе, — трубкой указал каман на костюм.
— Нет, в робе вольготней.
Хохотал он взахлеб, когда дошло, что я пижаму принял за одежду каторжника.
— Зови меня: Петр Леонидович, — попросил он.
Я не оговорился, точно уж попросил.
Ладно, мне что, язык не отсохнет, назовут и Питера Петром.
— Федя, как получилось, что ты в армии? Впрочем, если секрет, не настаиваю на ответе.
— Секрет? — я заголил спину. — Мне этот секрет по гроб не износить.
Он безгубый рот поджал, на рубцы поцокал языком:
— Н-да… Впечатляет!
Человеческое обращение мы понимаем. Выложил я все как есть. Помянул и про Карюху.
— Ценю искренность, — похвалил Петр Леонидович. — Ты взялся за оружие, чтобы кровью врагов смыть позор. Что же до кобылы, то хорошая лошадь в хозяйстве — и мужик счастлив. Значит, ты пошел воевать за честь, за счастье. Мой вывод верен?
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: