Марта Шрейн - Эрика

* * *

Эрика с маленькой Катериной сидела в своей комнате среди разложенных на стульях вещей. Когда пришла свекровь с Марией Ивановной, она сказала:

— Посмотрите, Мария Ивановна, сколько всего мне накупила мама Николая!

— Как Николай велел, так и сделала. Примерь–ка лучше свадебное платье еще раз. Посмотрим, может, еще где ушить придется, — ответила Амалия.

Обе дамы занялись туалетом Эрики.

Вечером приехала Адель с мужем. Эрика кинулась матери на шею.

— Мамочка, посмотри, какое у меня свадебное платье! — Но тут вспомнила про свекровь и представила ее матери.

— Да вы совсем молодая, Адель! — удивилась Амалия. И повернулась к Гедеминову. — Действительно, вам повезло. Должно быть, мужчины вам завидуют.

— Есть такой, — сказала с улыбкой Адель. — Завтра мы его познакомим с вами. С виду он незаметный, но душа у него золотая.

За ее подол цеплялась маленькая Катерина.

— Ты сошьешь мне такое платье, как у Эрики?

— Да, мы сошьем тебе такое платье, даже красивее. Розовое хочешь? — спросила Катерину Мария Ивановна.

— Да, хочу, и туфельки такие хочу, как у нее.

Все засмеялись.

Адель позвала Альберта и велела ему присмотреть за сестричкой, пока не придет Надя. «Надя — наша домработница», — объяснила Адель Амалии. Дамы стали разбирать свои туалеты, в которых они намеревались быть на свадьбе. Амалия достала легкое модное креп–жоржетовое платье, но по глазам Мари поняла, что это не то.

— Или здесь не носят таких? Как одеваются на периферии? — спросила она. Мари засмеялась и сказала:

— Амалия, на нашей периферийной свадьбе мужчины будут в смокингах, а дамы — в длинных вечерних платьях.

Амалия забеспокоилась:

— Но где же мне купить такое платье?

— В продаже их нет. Но это дело поправимое, — сказала Мари. — У нас с тобой одинаковый размер и мы почти одного роста. Выбирай, какое хочешь.

— Лиловое. Это панбархат? Да, я вижу. Но в чужом платье на свадьбе сына? — усомнилась Амалия.

— Платье на один раз шить нет смысла, — возразила Мари.

— Пожалуй, ты меня убедила, — улыбнулась Амалия.

Гедеминов положил перед ней длинную бархатную коробочку:

— Это вам от меня и Адели.

Адель поддержала мужа:

— Да. Пусть эта безделица компенсирует невозможность быть на свадьбе в собственном вашем платье.

— Что это?! — Амалия открыла коробку. — Да это, наверное, ваши фамильные драгоценности?!

— Нет. Но вначале двадцатых годов я был молод, не владах с новой властью и потому поступал согласно восточной пословице: «Грабят дом твоего отца — спеши и ты поживиться.» Я конфисковал у власти то, что она отобрала у нашего сословия. Эдуард мне в этом активно помогал. И не делайте большие глаза, княгиня. Вашу семью они ведь тоже ограбили? И фамильных ценностей больше нет?

— Да. Все пропало после ареста мужа, — вздохнула Амалия.

— Вижу, вы смущаетесь, когда вас называют княгиня, не так ли? А разве вы не были венчаны с князем Володарским? А ваш второй брак без венца назовем сожительством при вынужденных обстоятельствах и забудем про него. Носите, не смущайтесь. Мы теперь родственники. Добро пожаловать к нашему шалашу, — сделал Гедеминов широкий жест. — А я должен снова откланяться.

* * *

Николай, сидя в окружении новых друзей, улыбался.

На мальчишник собралось человек десять. Кроме графа Петра и Эдуарда здесь сидели уже известные читателю скульптор Слюсаренко, архитектор Ноздрачев, певец Петровский, вернувшийся на «родину» из Китая, скромный бухгалтер, бывший белый офицер Геллертов и несколько актеров областного драматического театра, знакомые Гедеминова по лагерю. Пили вино и обсуждали женщин. И, конечно же, то, что говорили на мальчишнике — не для женских ушей.

Князь Александр пришел, сел во главе стола и сказал:

— Что ж, благословим Николая в его последний холостяцкий день.

Граф Петр поднял бокал первый, на правах будущего родственника (Николай был племянником его жены). Он начал:

— В день, когда Бог сотворил человека по образу Своему, «по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их». Так давайте же выпьем за жениха — счастливчика, который уже завтра, еще при жизни, познает, что такое рай.

— Все зааплодировали, наперебой заговорили.

Николай, пытаясь их остановить, сказал:

— Нет, вы не думайте, что я жажду тотчас овладеть ею. Я не насильник. Моя девочка еще не готова к этому.

Мужчины засмеялись, переглядываясь между собой.

— Да нет же, я не глуп и не варвар, каким вы меня представляете — обиделся Николай.

На что граф Петр удивился:

— Как?! Завтра вы не воспользуетесь правом, которого так страстно желаете?

— Да… — многозначительно сказал Петровский. — По–видимому, жених говорит о чисто духовной любви. Это редкое исключение. Она для немногих избранных… Придется ему довольствоваться мечтательной и бесплодной чувствительностью безо всякой реальной задачи и жизненной цели. — И над столом раздался новый взрыв смеха и звон бокалов.

— Вовсе нет! — запротестовал Николай.

Но шутливый тон Петровского поддержал архитектор Ноздрачев:

— Николай, а физическая любовь? Семейный союз основан также на известных обязанностях…

— Да ну вас! Что за пошлости — возмутился Николай.

— Нет уж, мальчишник так мальчишник, терпи. Сам на таких наверное был не раз — прервал Николая актер со странным именем Аполлионарий. Но тут серьезно, тихим голосом заговорил Геллертов, ни к кому в отдельности не обращаясь:

— Первоначальный, таинственный образ Божий, по которому создан человек, относится не к какой–нибудь отдельной части человеческого существа, а к истинному единству двух основных сторон его — мужской и женской.

— Ну, то что и я говорил! — снова воскликнул граф Петр. — Да здравствует любовь!

— Да, я люблю ее! — с жаром сказал Николай.

Но Слюсаренко, тоже в шутливой форме, напомнил:

— А заповедь истинной религии запрещает идолопоклонство.

Ему ответил князь Александр:

— Любимая женщина, жена — не идол. А всего лишь вторая половина мужчины. И Господь, как Любовь, всегда между любящими сердцами.

Но изрядно опьяневший Аполлионарий махнул вилкой и сказал:

— Зачем забираться в такие недоступные и фантастические дебри из–за такой простой вещи. Речь идет всего лишь о заурядных отношениях между полами. То, что бывает, а не то что должно быть. Вот у меня с супругой… О какой любви речь? Есть позыв, влечение… Да, я ей изменяю! А что делать? Еще Бомарше сказал: «Если мы ищем на стороне того наслаждения, которого не находим у себя дома, то это потому, что наши жены не владеют в достаточной мере искусством поддерживать в нас влечение, любить всякий раз по–новому. Оживлять прелесть обладания прелестью разнообразия». Как Вам это? — обратился актер к князю Александру.