Лев Гинзбург - Избранное

Говорят: Эйхман - порождение "системы". Это верно в той степени, в какой сама "система" является кровным детищем эйхманов. Только отъявленные негодяи и проходимцы могли быть опорой гитлеровской "системы", проводниками ее политики и "морали". Нельзя стать сотрудником гестапо в результате наивности или заблуждения: мало одной "слепоты" для того, чтобы отправить в газовую камеру ребенка. Неужели г-н Глобке тоже всего-навсего "продукт"? Или, напротив, расовые законы, толкования о "лицах смешанного происхождения второй степени" являются "продуктом" деятельности и убеждений господина Глобке?

Не оттого нас тревожат сегодня Глобке, Хойзингер, Ферч, Оберлендер, что их мировоззрение порождено и отравлено фашизмом, а оттого, что, будучи фашистами по духу, по нравственному складу, по "методам работы", они сами порождают чудовище западногерманского реваншизма, определяют нынешний моральный и политический облик западногерманского государства.

Недавно канцлер Аденауэр призвал своих подданных прекратить старый спор о "хороших и плохих немцах". Все они теперь стали хорошими - и Глобке, и Ферч, и Рихард Бер со своим щеглом и Эйхман с кроликом в Аргентине.

Вспомним: "Я был хорошим немцем, я остаюсь хорошим немцем, и я всегда буду хорошим немцем".

Избавленный от необходимости выполнять служебные обязанности в гестапо. Эйхман превратился в мирного гражданина: занимался садоводством, разводил кроликов, много читал. На полях прочитанных им книг он иногда делал пометки, некоторые его афоризмы вполне могли бы войти в любую хрестоматию для западногерманских гимназистов, которых воспитывают в духе религии, в идеализме и в неприятии "безбожных" учений: "Я предостерегаю моих детей от материализма коммунистического мировоззрения... Ленинско-марксистская доктрина учит материализму. Он холоден и безжизнен. В отличие от него, вера в бога сердечна, естественна и бессмертна".

Это писал в 1960 году в Аргентине "хороший немец" Рикардо Клемент, служащий фирмы "Мерседес-Бенц".

А через несколько страниц, встретив место, пришедшееся ему не по вкусу, он обрушился на автора: "Автор этой книги глуп, как задница! Больдт фамилия этой скотины! С автора с живого следовало бы содрать шкуру за его низость. Из-за таких сволочей проиграна война!"

Это в том же 1960 году писал в Аргентине "хороший немец" Адольф Эйхман, начальник отдела гестапо, "бухгалтер смерти"...

II

"Дело Эйхмана" и процесс Эйхмана - понятия различные.

Процесс прост, "дело" гораздо сложнее. Процесс закончится приговором, "делу" пока что не видно конца. Процесс - судебное разбирательство, "дело" комплекс проблем, в нем собраны грязь и кровь всего мира. Сколько еще таких, кто служит тому самому "делу", которому служил Эйхман? Где они?

Процесс - сенсация. Было во всей атмосфере процесса нечто такое, что взвинчивает нервы, горячит воображение: стеклянная клетка, семисвечие, черная мантия Серватиуса. И этот преступник, доставленный в зал суда таким необычным путем...

Сенсация порой вытесняет суть "дела". В чем, собственно, обвинялся Эйхман?

Он занимался не только евреями - "приходилось" сжигать также чехов, поляков, русских. Эйхман не раз подчеркивал "многогранный" характер своей "деятельности", избегал слова "евреи", говорил - "враги Германии". С евреев начали - здесь сыграла известную роль "традиция". К тому, что преследуют евреев, многие привыкли, подходящими казались любые аргументы: "Евреи все коммунисты, они хотят отнять частную собственность", "Евреи - прислужники мировой плутократии, они против рабочих".

Евреи - объект тренировки: фашизм натаскивал будущих покорителей мира, приучал к запаху крови. Тот, кто в тридцать восьмом году, у себя в Брауншвейге, ограбил еврейскую лавку, был готов к тому, чтобы в сороковом разграбить Париж, а в сорок первом полезть за "жизненным пространством" в Россию.

Били евреев - испытывали "сопротивляемость" человеческого материала, определяли "пропускную способность" душегубок и газовых камер.

Когда Гитлер задумал истребить русскую нацию, то в разработке "генерального плана Ост" опирались на "опыт", накопленный "в ходе разрешения еврейской проблемы".

Истреблению наций всегда предшествует их унижение. Истребитель должен быть убежден в своем интеллектуальном и нравственном превосходстве над истребляемым. Расовое высокомерие, брезгливое презрение к жертве - вернейшая гарантия от естественного чувства сострадания, от присущего каждому нормальному человеку отвращения к жестокости и зверствам...

У немецкого поэта Кубы есть стихи: "Склонитесь все перед страданьем Польши".

Страдания начались с того, что оккупанты закрыли средние и высшие школы, взорвали памятник Копернику и запретили полякам исполнять и слушать Шопена. Фашисты ввели для Польши голодный рацион, зато почти бесплатно раздавали населению сивуху. После этого они говорили: с поляками нечего церемониться - сами видите, это полуграмотный, дикий и пьяный народ.

Немецкие патрули заглядывали в пивнушки, подходили к посетителям: "А ну, марш отсюда!.." Их расстреливали тут же, на улице.

"Генеральный план Ост", который предусматривал тотальное уничтожение миллионов русских, также требовал особой обработки будущих исполнителей этого плана.

Существовал дьявольский замысел: поставить русских людей в такие условия, чтобы оправдать по отношению к ним любые жестокости.

В деревнях разоряли хозяйства, отбирали у колхозников скот, запасы хлеба, потом шли мимо пустых, вымерших изб, пожимали плечами: "Какая унылая страна! То ли дело у нас, в Тюрингии..."

Входили в города, грабили, издавали приказы, которые парализовали всякое подобие жизни, и в геббельсовских газетах писали: "Русские вырождаются. Мы присутствуем при процессе полной деградации славянства".

Осенью сорок первого года, когда взяты были Украина и Белоруссия, когда к Москве и Ленинграду прорвались фашистские армии, в Берлине выпустили брошюру - сборник "фронтовых" писем: "Советский Союз глазами немецких солдат". Есть основания предполагать, что эти письма были изготовлены Вольфгангом Диверге из министерства пропаганды, однако в данном случае нас мало интересует, кто их подлинный автор. Важно другое: фашистские бесчинства, зверский оккупационный режим, массовые казни русских людей получали в этих письмах психологическое обоснование.

Кто дал немцам право хозяйничать в России, насаждать в ней свои порядки, повелевать русскими? Почему Россия должна стать объектом немецкой оккупации?

На это отвечал "старший ефрейтор" Герберт Небенштрейт, обращаясь к "любимой матушке" со словами "немецкого привета":

"Только в Польше я видел подобное запустение... у русских нет разума".