Чингиз Гусейнов - Фатальный Фатали

- Я беден, только пустое княжеское званье.

- Прибедняйся! Но я буду тебя мучить, потому что там губят моего сына!

- Ваш сын учит науки, он окружен заботой государя, у него блестящее будущее.

- Но к чему эти знания? Мой сын сделается гяуром и погибнет. - Будто судьбу его предсказывал! - Ему ничего знать не надо, кроме Корана. Что нужно нам, то в нем сказано, а чего там нет, того нам и не нужно!

Выменяет потом сына. Десять лет ему было, когда отдал в аманаты, а увидел мужчиной двадцати пяти лет. И сын, назвал его в честь учителя своего и тестя Джамалэддином, умрет от разлада с самим собой: родина стала чужбиной, а на севере - любимая христианка. Сгорит от чахотки.

- Да, - скажет Шамиль Фатали, - как падут горы, так исламу конец. Фатали возразил, а Шамиль ему: - Ты забыл, что Кавказ, как вал, окружает царство правоверных?

- Это легенда, имам.

- Легенда?! У меня сорок два конных вьюка книг.

- Может, и в джиннов вы верите? - улыбнулся Фатали.

- Я тоже не верю, - вдруг появилась улыбка и на лице Шамиля, - но занятная история эта с джиннами, обитающими в наших ущельях. А падающие звезды, их много на ночном небе в горах, те точно джинны, которых сбрасывают ангелы с облаков за содеянное ими зло! И кто, как не джинны, построил пирамиды? А эти генералы, - и сразу посуровел, - что воюют с нами, разве не дети джиннов? Аллах не даст им погубить нашу веру!

- От чар джиннов спасают амулеты.

- И у меня он есть. - Шамиль показал Фатали мешочек. - Здесь написаны все девяносто девять имен аллаха (и это знает Фатали, учил Ахунд-Алескер). Но от гяуровых джиннов спасают только сабли! Никаких магических заклинаний, только борьба!

На медном подносе горит бумага за подписью Шамиля. Обещал Юсуфу-Гаджи сжечь, как только вернется, чтоб больше соблазну не было. Свернулась, съежилась бумага, а потом вдруг вся вспыхнула. Вот и кружок, где крупно имя, - волнистая уверенная линия, точечки, как звезды, сверху и снизу, и еще нечто похожее на ковш - арабское "эль". Горит, горит, и уже пепел, откуда-то дуновение, и улетают, как бабочки, обгорелые легкие крылышки, один лишь пепел, ах, какой сюжет, сожженная бумага, а сколько их будет, несбывшихся замыслов!

Выменяли грузинского князя за наиба, сидевшего в Метехском замке. Все-все описал князь: и о дикости, и о том, что достойно восхищения. Не намек ли насчет воровства?! руку отсекают, выкалывают глаза; если и у нас так - ни одного верноподданного не останется. И о двухстах мюридах, конвойной команде имама, из аварцев. И даже зрительной трубке, с которой никогда не расстается (?). Есть специальный начальник всех пленных, ибо тьма-тьмущая их, перебежавших. Какое, однако ж, восхваление насчет второй любимой жены Шамиля, плененной во время набега Ахверды-Магомы на Моздок, армянской красавицы Анны, дочери моздокской первой гильдии купца Уллуханова; Шамиль дал ей новое имя Шуайнат, обратил ее в мусульманство, а она, видите ли, любит его! За нее и выкуп дают, при ней еще две жены: старшая Зейданат и младшая Аминат, кистинка, - а она ни за что не желает покидать Шамиля, он осыпает ее ласками, она вскружила ему голову и нередко заставляет степенного имама прыгать с собой по комнате; они пускаются в любовный пляс!... И этого разбойника с такой симпатией?! Уж не подкуплен ли князь?

- Помилуйте, как можно? - возражает Фатали.

- А что? Вы там были?!

- Да, был! - не сдерживается Фатали.

- То-то! Не были, а говорите!

- Да был я, был!

- Вот именно! - гнет свое сослуживец. И о том, кажется, устно, рассказал князь, как его, схватив, тут же заковали в тяжелые цепи и, когда стал жаловаться, чтоб сняли цепи, сказали: "Если б ты был женщина, мы бы отдали тебя под стражу женщин, но ты храбрый муж, а муж претерпевает рабство лишь в цепях".

А ведь бывшему пленному князю не очень-то доверяют! По разным его инстанциям водили, хмурился Никитич, а однажды шел князь по коридору, на Фатали наткнулся: остановился, стряхнул с себя, как наважденье, и в недоумении, но дважды оглянулся, дальше прошел, мотая головой, - чушь какая-то! Потом куда-то отправили, и больше о нем Фатали не слышал. Князь в докладной и о строгих мерах Шамиля по искоренению дикого обычая кровомщения... А как называется иное? тоже крово, но не мщенья, а иное?

ДОГОРАЮЩАЯ СВЕЧА

Ах да, вспомнил! Кровосмешенье! Так, кажется, по-вашему называется, Ладожский?! Вы говорите: "Дикий обычай!" Может быть, вы и правы, но... нет-нет, я не спорю!

Сначала был сон, как это всегда водится у восточного человека, и, как обычно, странный: приставил Ахунд-Алескер клинок, Фатали лишь раз видел его с кинжалом, подаренным Юсуфом-Гаджи, к горлу, и Фатали чувствует, как клинок оттягивает кожу на шее. Вдруг лицо Ахунд-Алескера исчезло, на его месте Шамиль, и вонзается клинок медленно и небольно. И Тубу, дочь Ахунд-Алескера, рядом, ей уже шестнадцать, она недовольно смотрит, как капает кровь на рубашку Фатали, будто он сам виноват. Лицо ее нежное-нежное, и она вытирает платком пятно, а кровь не сходит, и Фатали вспоминает, как она бросилась ему на шею, когда летом он приехал в Нуху, бросилась, прижалась, как к родному, в мундир упираются две твердые ее груди, а он чуть отстраняется, чтоб не больно ей было от металлических пуговок на карманах.

Ахунд-Алескер лежал больной.

- Если я умру, - прошептал, - не оставь ее одну, возьми к себе.

Тубу тогда почему-то покраснела и убежала. Ну да, конечно, только непривычно резануло: "Если умру..." Возьмет к себе, потом выдаст замуж.

Вытирает она пятно крови на рубашке, сердится, нетерпеливо трет и трет, и рука его касается ее груди, немеет.

Проснулся Фатали - и тревога. А Тубу была так осязаема, будто и не сон вовсе, - потер руку, она действительно онемела. И Тубу, очень близкая и понятная, вдруг стала чужой, неведомой, странно было это раздвоение Тубу: та, что была сестрой, ушла и отдалилась, а ту, другую и чужую, захотелось непременно увидеть.

А вечером у него гость. Слуга Ахмед, дальний родственник Ахунд-Алескера, присланный ему помогать, стоит, опустив голову, а на полу на высокой подушке сидит друг Ахунд-Алескера, известный в Нухе ювелир Гаджи-Керим. Сидит, перебирая четки, и шепчет молитву. Встал, обнял Фатали, и он понял: недаром конюх Ибрагим, из карабахских кочевых племен, встречавший Фатали за углом канцелярии, - и на работу он сопровождал, чтоб забрать коня, - уклончиво как-то ответил, когда Фатали спросил: "Какие новости?" Не хотел первым. сообщать горестную весть - ведь умер Ахунд-Алескер!

- Так было угодно Аллаху, легкая смерть, пошли всем нам такую!

И тут Фатали узнал о последней воле Ахунд-Алескера: Тубу!

- А где она?

- Не спеши, Фатали! Ахунд-Алескер сказал, что наши звезды...

Дальше Фатали слушал как в тумане: достаточно и того, что он услышал: мол, звезды ваших судеб соединились еще в небесах, когда вы родились!