Федор Кнорре - Одна жизнь
- Название:Одна жизнь
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:неизвестно
- Год:неизвестен
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Федор Кнорре - Одна жизнь краткое содержание
Одна жизнь - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
Она опять допела, и из публики ее просят еще что-то спеть, и она улыбается, кивает, соглашаясь. Василий Кузьмич удивленно поднимает брови, встревоженно прислушивается. Это что-то очень уж неподходящее для солдат в такой момент... Он искоса с тревогой старается заглянуть в лица стоящих рядом...
...Солдат на последней койке похож сейчас на радиста, позабывшего все окружающее, все на свете, ловящего сигнал, когда вся жизнь, и не одна его жизнь, сосредоточилась в шуршании и потрескивании наушников.
Почему один какой-то голос, как радиопередатчик, работающий точно на длине волны твоего сердца, сразу пробивается к тебе и ты все в нем понимаешь? Веришь этому голосу, его каждому звуку и слову?.. Вот он поет: "Для берегов отчизны дальной ты покидала край чужой; в час незабвенный, в час печальный я долго плакал пред тобой..." Потом идут слова про страшную разлуку и горькое лобзанье. Какому солдату на войне это чужое? И дальше: "В день свиданья под небом вечно голубым, в тени олив, любви лобзанья мы вновь, мой друг, соединим", - и это все как самая душевная солдатская песня-мечта. И ничего, что в песне поется: "Заснула ты последним сном", в песнях так часто поется: "заснула вечным сном", зато ведь конец хоть и печальный, а торжествующий, не какой-нибудь жалкий, плаксивый: "...поцелуй свиданья... Но жду его; он за тобой..."
Мучительно переполнившие сознание понятия, образы, вызываемые словами: "полостная операция, осколок, резекция, шок, ампутация, гангрена..." - все уходило, бледнело, исчезало, ведь "неба своды сияют в блеске голубом"!.. Ведь сияют же где-то и будут еще сиять в блеске голубом, - значит, стоит бороться за жизнь на этом свете!
Потом она поет еще и еще, вдруг голос ее меняется так, что по вестибюлю проходит шелест удивления - все хотят получше взглянуть на нее, чуть погрубевший, неистово звонкий, не женский и не мужской голос... Ага, бывают такие отчаянные звонкие мальчишеские голоса! Вдруг запевает после всего странную песню, похожую на гимн и "Марсельезу" на марше под барабанный бой! Она начинается словом: "Клянусь!.." - и в припеве повторяет, все повторяет:
Отец мой был солдатом-коммунаром
В великом девятнадцатом году...
И солдат на последней койке в эту минуту, стиснув зубы, говорит своей боли: "Ну, приходи, сволочь, черт с тобой, вытерплю. Лучше бы ты прошла поскорей, но, коли надо, потерплю еще. Боль есть боль, а мир все-таки стоит на месте и полон людей, как этот мальчонка, который может петь такую клятву солдату-отцу. И ради этих людей все надо, все можно вытерпеть, раз уж приходится..."
Машины все ушли на аэродром, и до реки, где их ожидала лодка после концерта, пришлось белой ночью добираться пешком через парк.
Те же два солдата, тащившие обратно саквояжи и чемодан, шли впереди, показывая дорогу, и на поворотах аллей останавливались, поджидая, пока остальные их догонят. Истомина никому не позволила вести себя под руку, весело шла легкой походкой, необычно легко и много говорила.
Кастровский взялся тащить легонький тючок, все перекладывал его со вздохом с одного плеча на другое и стоически отказывался от помощи Василия Кузьмича.
Они медленно шли по безлюдным дорожкам Парка культуры и отдыха, по его старым аллеям, освещенным, точно заревом фейерверка какого-то мрачного праздника, огнями осветительных ракет.
- Ну и что же он вам пишет в этом письме? Я ведь сразу догадался, это от Колзакова! - Кастровский с легким стоном переложил тючок на другое плечо.
- Не все ли равно, Алеша, что он написал? Он написал... и письмо пришло! Да будет благословенна юбилейная заметочка. Это она помогла ему меня найти!
- Долго же он вас искал на этот раз. И прежде всегда тоже... как-то очень уж долго. Уж вы простите меня, дорогая.
- О, сейчас я все могу простить, говорите что хотите! Да... - Она вдруг засмеялась. - Конечно, долго. Кажется, всю жизнь мы искали друг друга, но ведь теперь это все позади.
- Ведь это было ужасно, как можете вы так вспоминать.
Она оттолкнула его ласково, слегка.
- Все хорошо!.. Память зализывает свои самые страшные воспоминания, как какой-нибудь звереныш свою рану... И сейчас уже и страшное не страшно... Так сколько лет прошло? Ах, Василий Кузьмич, идите рядом, тут нет секретов... Мерить прошлые годы по календарю все равно что дорогу мерить резиновой лентой. Она тянется, тянется, тянется без конца, а отпустишь: она маленький кусочек - вот такой!.. И годы бывают коротенькие, никому не нужные, и вдруг настанет какой-нибудь час - твой великий Час часов! - Она опять легко и весело рассмеялась. - И вот такой громадой так и останется в твоей жизни...
- Как, например, сегодня? - сдерживая волнение, подсказал Василий Кузьмич.
- Да, как сегодня... А у вас чуткая душа, Василий Кузьмич, как любит не к месту восклицать один мой знакомый!
- Так что же он пишет?
- О, так много всего. Когда я прочту еще триста тридцать два раза и все выучу наизусть, я все пойму до конца... Там каждое слово важно. Например, о журавлях. Он, оказывается, и сейчас рад за них, что у них все обошлось благополучно! Вы не представляете, как важно, что он мне именно это написал.
Солдаты прошли по горбатому мостику через канавку, соединявшую два маленьких пруда, и дожидались их, сложив вещи на пол заброшенного садового павильона. Кастровский пристроил свой тючок на ступеньку, чтоб было удобнее присесть отдохнуть. Солдаты закурили, пошел общий разговор о наступлении, в которое все почему-то верили, хотя никто ничего не знал наверное.
Истомина наклонилась к Василию Кузьмичу и тихо спросила:
- Так как вы полагаете, Василий Кузьмич? Неужели будет?
Это была такая игра, которая у них давно уже шла. И он ответил, так, как ему и полагалось:
- Как же это может не быть! Назначено!
И она, точно в первый раз это услышала, изумленно и радостно воскликнула:
- Назначено? Значит, будет. Ну, раз назначено, - все! - Они оба рассмеялись, довольные шуткой, и она крепко сжала худую, морщинистую руку Василия Кузьмича.
Солдаты курили, деликатно отмахивая дым ладонями в сторонку, и улыбались. Наконец один из них спросил:
- Это насчет чего вы все пошучиваете?
- Насчет "Евгения Онегина". Готовимся к спектаклю... Просто самим не верится. Вот все загадываем. И получается, что будет!
Они опять встали.
Ох, как далеко еще идти, думала она, глядя в конец длинной аллеи, освещенной мертвенным светом ракет. Сердце билось, как-то запинаясь, легко и весело, но бессильно, и она знала, что это не обещает ничего хорошего на сегодняшнюю ночь.
Они долго шли по аллее, потом по большой поляне, которой тоже конца не было видно. Зенитки снова ожили, и она подумала, что это на той батарее, с которой приходили солдаты, и надо будет для них тоже петь.
Невдалеке что-то грохнуло так, что земля дернулась под ногами. Солдат с силой потянул ее за руку, все было сказочно освещено театральной луной. Кто-то кричал: "Ложись!" Она подумала: "Как же ложиться, когда на мне концертное платье?" Они пробежали несколько шагов вместе с солдатом, тащившим ее за руку, и упали на траву. Кругом все гремело, содрогалось. С быстро нарастающим шуршанием рухнуло и мягко ударилось о землю дерево, и вдруг все утихло, точно навсегда успокоилось. Они встали, и солдат стал осторожно отряхивать мелкий сор, приставший к ее коротенькому пальто и длинному платью, и тут что-то произошло, какая-то неимоверно грубая сила ее подхватила и встряхнула.
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: