Федор Крюков - Станичники
- Название:Станичники
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:неизвестно
- Год:неизвестен
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Федор Крюков - Станичники краткое содержание
Федор Дмитриевич Крюков родился 2 (14) февраля 1870 года в станице Глазуновской Усть-Медведицкого округа Области Войска Донского в казацкой семье.
В 1892 г. окончил Петербургский историко-филологический институт, преподавал в гимназиях Орла и Нижнего Новгорода. Статский советник.
Начал печататься в начале 1890-х «Северном Вестнике», долгие годы был членом редколлегии «Русского Богатства» (журнал В.Г. Короленко). Выпустил сборники: «Казацкие мотивы. Очерки и рассказы» (СПб., 1907), «Рассказы» (СПб., 1910).
Его прозу ценили Горький и Короленко, его при жизни называли «Гомером казачества».
В 1906 г. избран в Первую Государственную думу от донского казачества, был близок к фракции трудовиков. За подписание Выборгского воззвания отбывал тюремное заключение в «Крестах» (1909).
На фронтах Первой мировой войны был санитаром отряда Государственной Думы и фронтовым корреспондентом.
В 1917 вернулся на Дон, избран секретарем Войскового Круга (Донского парламента). Один из идеологов Белого движения. Редактор правительственного печатного органа «Донские Ведомости». По официальной, но ничем не подтвержденной версии, весной 1920 умер от тифа в одной из кубанских станиц во время отступления белых к Новороссийску, по другой, также неподтвержденной, схвачен и расстрелян красными.
С начала 1910-х работал над романом о казачьей жизни. На сегодняшний день выявлено несколько сотен параллелей прозы Крюкова с «Тихим Доном» Шолохова. См. об этом подробнее:
Станичники - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
А теперь — вот третий день он ходил мрачный как туча, чувствуя себя не совсем здоровым… Плевал и ругался самой отборной и четкой руганью. Изредка вынимал из сундучка ботинки, глядел на них с ненавистью, иногда шваркал о пол, потом опять все-таки прятал в сундучок.
— Троица… — мечтал Андрей вслух, — гуляют все… а вечером кулачки… Эх, — вдарился бы теперь… а? Никан?..
— А ну тебя, — сказал Никашка сердито, — мало тебе тут драки?.. Бей вон мужиков сколько влезет!
— Это что… Не по совести мне это… Бежит человек, а ты его еще хлещешь… для потехи… А то баб лошадьми топтать… Надысь парнишку задавили на заводе… жалко! Чернобровенький, беленький… с моего Агапку… жалко! Дощечку тащил какую-то… так с ней и лежит…
Никашка ничего не сказал и лишь вздохнул…
— Нет, а в станице я бы вдарился, — заговорил Андрей с мечтательной улыбкой. — Этак, бывало, станешь в стену… Эх!.. Жизнь!..
— Замолчи, ну тебя! — сказал Никашка с сердцем и отвернулся к стене.
Пришел писарь Попов. Он принес какого-то лекарства Никашке и папирос.
— В три дня как рукой снимет! Первое средство — капай-бальзам и травы…
Он говорил очень уверенно и убедительно. Никашка повеселел и встал. Закурили папиросы. Андрей раньше не курил, а теперь усердно, но неумело затягивался и кашлял. Но папиросы не бросал и не без гордости посматривал, как она торчит между двумя пальцами.
— Раздражает меня этот сукин сын, — сказал с добродушной злобой Никашка, кивая головой на Андрея. — Все хнычет. То насчет покоса… как там, дескать, покос без него… То насчет бабы… скучает, мерзавец, а она там небось… гм… да, жалмерка!.. А зараз вот парнишку вспомнил. Тут и так на сердце паскудно, а он со своими словами: жалко, дескать, затоптали… Сколько мы перекалечили, — всех не пережалеть!..
— Нельзя. Раз приказывают, исполняй! — сказал спокойно и авторитетно Попов. — На то он есть внутренний враг. А наше дело — присягу исполняй.
— А перед Богом не ответим, думаете? — скептически возразил Андрей. — Парнишка, например, внутренний враг? Бабы, девки?.. Опять эти самые заводские… приятный народ, ей-Богу! В разъезде надысь был, разговорился… То есть народ какой великолепный… разговор у них по-образованному… любо послушать! Песни играют вежливо, нотно… А парнишку мне до того жалко… а-а!..
— Может, он не нашей веры? — сказал успокоительно Никашка.
Черномазый казак Корягин, приземистый и широкоплечий, сидевший с большим ломтем белого хлеба на койке неподалеку, перестал жевать и сказал:
— Из них попадаются тоже… отчаянной жизни! В 902-м году нас гоняли из Грушевки в Ростов на усмирение… Так девушка одна… по-господски одета: в белой шляпке, золотая птичка на ней… Из себя вот какая, — просто как дынька! И видал я даже, как она подымала каменья да шибала. А мы стоим в пешем строю. Ну, думаю: пускай! Эту не буду трогать… жалко вдарить: такой груздок, такой груздок — просто как дынька!.. Молоденькая, мол, — как зеленый купырик, вот и балуется. Только сотенного командира одним камнем ка-ак хлыстнет в морду!.. Скомандовали в приклады, и сейчас наш взводный разлетись — ка-ак саданет ее!.. Шляпку всю чисто на прах помял, и сама как не стояла на ногах. Жива, нет ли осталась — не знаю…
— Обязаны действовать по приказу, и кончено! На то присяга, — наставительным тоном сказал Попов.
— Приказано, и — кончено! — подхватил с глубоким убеждением Никашка. — У нас в Маньчжурии поручик Пончин был… Ну… деньги сколько зашиб он там… «Оводов, — говорит, — тут вот в лесу кумирня одна уцелела… так чтобы ты мне бурханчики привез в Хинган! А если не привезешь, то помни!..» Что тут делать? Приказывает офицер, — как ослушаться? «Вашбродь, как бы не поотвечать…» — «Заступлюсь, — говорит, — сказал, и чтобы было!..» — «Слушаю». А не послухайся, он бы пригнул!.. Помолчали.
— Что же, добыл? — спросил Корягин.
Никашка торопливо повернул голову в его сторону и небрежно сказал:
— А ты, Корягин, все ситный жрешь?
— А тебе что? Ведь не на твои деньги купил…
— Ну, не серчай. Поди, милок, кипяточку нам добудь. Петр Иваныч, чайку?
— Что же, можно, — сказал Попов снисходительно. Никашка подал жестяной чайник обиженному Корягину, и тот покорно отправился на кухню.
— Да, пришлось добывать бурханчиков этих, — заговорил Никашка, небрежно посасывая папироску, — с Свищовым-урядником. Взяли ружья и пошли, вроде как на охоту, уток бить. Версты две об реку прошли, свернули в лес, — вот и кумирня, а возле землянка, — сторож живет. Заглянули в нее, вроде как спросить, — его нет. Мы в кумирню, на паперть. Дверь отворили… стоит статуй! У меня аж руки и ноги затряслись… Замкнуто. Мы — к окнам, а окна у них бумагой заклеены. Сейчас шашкой — раз-раз по рамам! Залезли туда, сейчас этих бурханчиков двенадцать штук выкинули… Медные, фунтов по пяти — по восьми весом… Один с крылами стоит. Я говорю Свищову: «Давай и этого возьмем». — «Будь он проклят! — говорит. — Он тяжелый дюже… Вот книги поглядим…» Стали выбрасывать книги, — во-от-какие толстые! И написано в них вроде как наши мыслете, а ничего не разберешь. «На черта нам они?» — говорю. — «А платки-то!» — «Ну, платки — так…» Сняли платки, а книги бросили. Я тринадцать штук этих платков прислал тогда, шелковые. Чистого шелку.
— А у нас тогда говорили, будто знамена это ихние, — сказал Андрей.
— Нет. Говорю, книги были завернуты. Пончин так и хлопнул себя по бедрам: «Сукины сыны! почему же вы книги-то не взяли, эскимосы проклятые!..»
— Мало ему бурханчиков! — сказал пренебрежительным тоном Попов.
Никашка затянулся папиросой и плутовски ухмыльнулся.
— Бурханчиков мы ему не дали, — заговорил он после длинной паузы. — Подумали-подумали: даст рубля три на водку, а труда из-за них да страху этого… Взяли и зарыли в песок. Как раз тут объявили нам в Хайлар идти. В Хайларе мы их продали Левкееву по десятке за каждую, разделили промежду себя по шестьдесят рублей. А Пончину я доложил: «Так и так, вашбродь, ну никакими мерами нельзя было достать, — сторож при них, боимся поотвечать». — «Да я же вам сказал, что заступлюсь…» — «Виноват… Ну, только я у Левкеева видел, — подобные есть…» — «Ну?!» — «Ей-Богу!» Сейчас он к Левкееву и пять штук у него за пять четвертных взял. «Откуда, — говорит, — у тебя они?» — «А вот такой-то казак продал…» Он за мной: «Что ж ты, так твою разэтак?!» — «Виноват», — говорю…
Все посмеялись. Корягин принес кипятку. Заварили чай и начали пить — долго и сосредоточенно. Изредка Никашка острил или рассказывал что-нибудь смешное. Когда он бывал в духе, он потешал всю сотню своим неистощимым остроумием. Как человек бывалый, он умел «говорить» по-китайски и по-немецки, т. е. так, как говорят китайцы и немцы по-русски, был прекрасным актером и даже стихотворцем. Поэтические опыты его одобряли даже гг. офицеры. Подъесаул Якушев назвал его Пушкиным за одно патриотическое стихотворение, в котором Никашка гордо заявлял:
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: