Юрий Слёзкин - Бабье лето

— Бронислав Ржевуцкий.

Он был высок ростом, хорошо сложен, держался непринужденно. Более всего поражал его цвет лица — он был ровен, чист, молочно-бел, с нежным девичьим румянцем. Глаза смотрели несколько надменно и вместе с тем вкрадчиво, рот с темными подстриженными усами чуть складывался в снисходительную усмешку, голос был приятен, вкрадывался в душу. При ближайшем рассмотрении он оказался не совсем пустым, а что называется fatuité [21] самомнение, фатовство ( фр. ). — по-русски не подобрать определения такому характеру, где бы самодовольство, ум, хвастовство и чванство сочетались вместе.

— Ах, как это мило,— воскликнула панна Галина, завидя гостей.

Панна Ванда только улыбнулась и, опустив поднятую было руку с ракетой, подала ее Галдину.

— Я привел вам этого лесовика,— сказал смеясь ксендз.— А где моя дрога панна Эмилия? И панна Зося, и пан Жоржик?

— Тетя поехала в лес на выкорчевку,— отвечала панна Галина,— а дети ушли гулять по грибы. Может быть, гости хотят чаю?

Гости от чая отказались и сели на скамью, чтобы посмотреть, как играют.

— Мы сейчас кончим партию,— кивнула им головой панна Ванда и бросила своему партнеру мяч.

Бронислав Ржевуцкий играл с какой-то особенной грацией. Он красиво изгибался, когда подкидывал мяч, сводным движением, почти не сходя с места, отсылал обратно. Более всех волновалась, делала ошибки и смеялась панна Галина — у нее все выходило мило, даже неловкости. Гимназист хмурился, злился на всех, хотя сам играл прескверно.

«Однако и глупое занятие,— думал Галдин, глядя на этих четырех молодых людей, снующих по ровной площадке, разделенной сеткой, точно скаковым препятствием.— Одни англичане способны выдумать такую штуку… Нет, черт возьми, меня никогда не заставили бы топтаться здесь и ловить мяч. Этот Ржевуцкий так серьезен, точно исполняет заданный урок: все его движения рассчитаны на то, чтобы ими любовались. Но женщины, право, милы. У них горят щеки, а у панны Галины горят даже волосы».

Когда кончилась партия, все пошли показывать Галдину парк, хозяйственные постройки и конюшню. Бронислав Ржевуцкий не отходил от панны Ванды, беся Григория Петровича, который при нем чувствовал себя не совсем свободно.

Парк был большой, тенистый. Они шли по широким аллеям золотых каштанов и розовых кленов, ступая по увядшим листьям, точно по ковру. Всюду виднелись желтые просветы, только дуб сохранил свою жирную темную листву.

В конюшне стояло восемь лошадей, из них четыре — под верх.

— Я боюсь вам показывать их,— говорила панна Ванда,— они все с крупными недостатками.

Конюшня была светлая, с чистыми стойлами, лошади даже казались слишком вылизанными. Лошадь панны Ванды — вишневый Санек {61} 61 … лошадь … вишневый Санек — лошадь гнедой масти с коричнево-вишневым отливом корпуса. — очень понравилась Григорию Петровичу, остальных он уже видел раньше.

— Нет, отчего же,— отвечал он.— Лошади совсем недурны, а ваш Санек — просто прелесть.

— Я очень люблю его,— сказала молодая девушка.— Он еще совсем молодой и очень горячий… Приятно ехать, когда лошадь живет под тобой.

Они, как и в прошлый раз, увлеклись разговором. Заметно было только, что панна Ванда говорила гораздо проще и живее, когда Ржевуцкий отходил от нее, при нем же она делалась холоднее и сдержаннее в выражениях. Ему, видимо, не нравился этот разговор, он неожиданно прервал его своим замечанием:

— Не кажется ли панне Ванде, что лошади слишком много отнимают у нее времени?

Она подняла на него свои спокойные глаза и отвечала холодно:

— А если лошади — моя единственная страсть?

Он постарался обратить ее слова в шутку и отвечал, улыбаясь, церемонно раскланиваясь:

— Eh bien, je vous crois, mais je serai seul a vous croire! [22] Я вам верю, но я лишь один могу вам поверить ( фр. ).— Пер. авт.

— Мне достаточно будет и этого,— также церемонно возразила панна Ванда по-русски, точно желая подчеркнуть, что находит излишним говорить по-французски. Она никогда не вставляла в свой разговор французских фраз и не любила этой привычки в других.

Но все-таки разговор оборвался и не мог завязаться вновь.

Прошли на берег озера, совсем синего в золотой оправе лиственного леса. Ржевуцкий предложил кататься в лодке. Он снял опять свой пиджак и взялся за весла.

«Этот поляк положительно рад случаю показать свою рубашку и мускулы,— подумал Галдин.— У него довольно странные отношения с панной Вандой».

Ксендз, не переставая, смеялся с панной Галиной, гимназист же все время молчал, хмуро поглядывая на свою младшую кузину и пана Ржевуцкого.

Теперь пан Бронислав завладел вниманием общества. Он говорил несколько пренебрежительно, но красиво и чисто по-русски, нет-нет вставляя в свою речь французские фразы, которые он, в противоположность панне Ванде, кажется, очень любил.

Сначала он говорил о женщинах и их характере. Он порицал их прирожденную лживость, их искусственную холодность, их резкость и необдуманность в поступках, в особенности, когда они еще девушки.

— Les femmes ont de la vertu comme certaines plantes; mais il faut les cueillir pour le savoir [23] Женщины обладают достоинствами, подобно некоторым растениям, достоинство которых можно оценить лишь сорвав их ( фр. ). — Пер. авт. ,— закончил он, кажется, оставшись очень доволен своим афоризмом.

Потом, так как никто его не перебивал, он перешел на другие темы. С легкостью почти изумительной он говорил обо всем и во всем выказывал знание и вкус.

Больше всего, как англизированный поляк, он любил в русской истории эпоху царствования Александра I и очень часто упоминал об этом, как он говорил, изысканном монархе. Даже заговорив о модах, в которых он оказался также тонким ценителем, он не преминул упомянуть начало восьмисотых годов. Он прочел целую лекцию о модах. Галдин только улыбался, слушая его, дивясь, как можно всем этим так «досконально» интересоваться.

— Вообще мода ничто иное, как вкус дурной или хороший, который меняется, как и все на свете,— говорил Ржевуцкий, плавно опуская в воду длинные весла и разводя их по воде полураскрытым веером.— Мода меняется вместе с политическим строем государства, служит мундиром царящего в настоящее время режима.

— О, пан, быть может, объяснит нам и теперешнюю моду? — засмеялся ксендз.

— Это не так трудно, как кажется пану,— подхватил пан Бронислав.— Судите сами: при Людовике XIV, когда он поставил всю Францию на ходули, необъятные парики покрывали головы, люди точно росли на высоких каблуках и огромные банты с длинными, как кружевные полотенца, концами прикреплялись к галстукам; женщины тонули в обширных вертюгаденах {62} 62 … тонули в обширных вертюгаденах. — Вердугос, вертюгаль — жесткий каркас для юбки. , с тяжелыми накладками, с фижмами {63} 63 Фижмы (от н е м. fischbein — китовый ус) — принадлежность модной женской одежды XVIII — начала XIX вв., каркас в виде обруча из китового уса, вставлявшийся под юбку, а также юбка с таким каркасом, служили для предания пышности фигуре. и шлейфами, всюду было преувеличение, все топорщилось, гигантствовало, фанфаронило. При Людовике XV, когда забавы и амуры сменили славу, платья начали коротеть и суживаться, парики понижаться и, наконец, исчезать; их заменили чопорные тупеи {64} 64 Тупей (от ф р. toupet — чуб) — взбитый хохол волос на голове. , головы осенились голубыми крылышками ailes de pigeon [24] голубиными крыльями ( фр. ). . При бедном Людовике XVI, когда философизм и американская война заставили мечтать о свободе, Франция от свободной своей соседки Англии переняла фраки, панталоны и круглые шляпы, между женщинами появились шпенцеры {65} 65 Шпенцеры — верхняя одежда, заимствованная из гардероба военных; прилегающего фасона короткая куртка на меху. . Вспыхнула революция, престол и церковь пошатнулись и рухнули, все прежние власти ниспровергнуты, сама мода на некоторое время потеряла свое могущество и ничего не могла изобресть, кроме красных колпаков и бесштанства {66} 66 … ничего не могла изобресть, кроме красных колпаков и бесштанства …— Красный колпак — конусообразный головной убор, чаще всего красного цвета с наклоненным вперед и набитым концом, служил головным убором освобожденным рабам Древней Греции и Рима; во время Великой французской революции он носился как символ свободы. Бесштанство или буквально «беспорточники» — напоминание о том, что аристократы называли противников монархии санкюлотами (от ф р. sans — без, culotte — короткие штаны). , и террористы должны были в одежде придерживаться старины — причесываться и пудриться. Но новые Бруты {67} 67 Брут Марк Юний (85—42 до н. э.) — в Древнем Риме глава (вместе с Кассием) заговора 44 г. до н. э. против Юлия Цезаря; по преданию, одним из первых нанес ему удар кинжалом. и Тимолеоны {68} 68 Тимолеон (411—337 до н. э.) — коринфский полководец; убил своего брата Тимофана, захватившего верховную власть в Коринфе; освободил Сиракузы от тирана Дионисия Младшего; восстановил во всех сицилийских городах республику. захотели, наконец, восстановить у себя образцовую для них древность: пудра брошена с презрением, головы завились à la Титюс и à la Каракалла {69} 69 Каракалла (Марк Аврелий Антонин) (186—217) — римский император с 211 г.; стремясь к единовластию, убил своего брата Гету и около 20 тысяч его приверженцев, в том числе знаменитого юриста Папиниана. В 212 г. издал эдикт о даровании римского гражданства провинциалам. Политика давления на сенат, казни знати, избиение жителей Александрии, противившихся дополнительному набору в армию, вызывали недовольство и привели к убийству Каракаллы заговорщиками-преторианцами. , и если бы республика не скоро начала дохнуть в руках Бонапарта, то показались бы тоги, сандалии и латиклавы {70} 70 Латиклавы — две пурпурные полосы на тунике сенаторов, затем так стала называться туника сановника. . Что же касается женщин, то все они хотели казаться древними статуями — одна оделась Корделией, другая Аспазией {71} 71 Аспазия (Аспасия) (ок. 470—?) — афинская гетера, жена главнокомандующего Перикла; отличалась умом, образованностью, красотой; в ее доме собирались художники и поэты. . И я вам скажу, теперь мы опять возвращаемся этому. Костюмы, память о которых сохранило ваяние на берегах Эгейского моря и Тибра, возобновились на Сене и переняты на Неве. Если бы не мундиры и фраки, то можно было бы глядеть на наши балы как на древние барельефы и этрусские вазы. Наряду с этим и тоже с общим настроением идет к нам Восток, но, право, мне нравится более свободное и свежее платье древности — оно так красиво облегает молодое женское тело и делает его свободным и гибким…