Сергей Панасян - Рос орешник...

Старик опустил голову на подушку, в ушах гудело, опять неприятно начали путаться мысли. «Это мозги, мозги у меня смешались как винегрет. И то, что было, и то, что есть, — винегрет винегретом. Мозги, они должны путем лежать, а то человек дуреет. Дурно делается. Пыльные зеленые брюки внапуск поверх ботинок. Какие же это ботинки? Сапоги! Он прикладом ей шею переломит. Хоть бы ноги ей прикрыл! Девка-то хоть бы померла, помереть бы ей… И мать ее вон… Это кричит кто? Мать и кричит. Курицам и дела нет, клюют чего-то… Зачем он грудь-то ей раскровянил? Ну, погоди, погоди! Ух, погоди!! Я те…» Иван Михалыч повернул голову, Эдик сидел и читал. «Учись, паренек! Учись…» Эдик посмотрел ему в лицо и снова уткнулся в книгу. Фигуры на потолке. Голова гудит. Это в голове чугунные шарики катаются, стукаются тяжело, на затылок давят. «Всполошились, гады! Ага! Ух, самолеты. Бейте! Бейте же! Пусти, тетка, не держи! Не держи, говорю, под шумок я его… Не держи, тетка, все равно пропадать! Чего они не бьют? Девке-то мертвой лучше бы? Лучше! Бейте. Всполошились! Не держи, тетка, все равно они найдут меня! Девку, девку прячь, прячь… Сюда, ко мне ее, в сарайку. В землю ее закопаю, да не дам! Ага! На жену походит, походит на жену, етиу мать! Давай ее! Увидел! Он увидел. Убьет сейчас. Все разбежались, а он… Не выйдет, гад! Вот! Вот! Вот! Жердь сломалась! Девку прячь. Под шумок. Самолеты. Еще ведь живой! Мясо какое красное! Свинья! Паразит! Фашист! Вот теперь лежи. Еще корытом по морде! Нечем больше, корытом. Сейчас, тетка. Все. Лезу, лезу… Никто не видел? Наши всегда вовремя! Наши чуют! Плачет девка. А мы грудь перевяжем. Заживет. Не найдут. Я уже неделю тут, и не находят. Заживет, не реви. А мы вот из платка юбку соорудим. Не бойся. Ну, молодой я. Ну и что? У меня жена там осталась. На тебя походит. И не реви. Ведь как могло быть? Могло быть хуже! Видела, как я его? Не реви. Не допустим этого… Да это так, это его кровь, не моя… Али моя? Токо бы моя с его кровью не спуталась, поганая у его кровь. Я отдохну, погоди, голова чего-то, полежу, пройдет».

Иван Михалыч открыл глаза. Будильник тикал громко, над лицом склонился мальчик. Его единственная привязанность. «Озорной парень. Ишь, как он тогда взъерепенился, когда я увидел, что это он стену ножиком изрезал. Небось если бы я ему не пригрозил, так он бы самовольно в жисть не сознался. Хороший мальчик. Теперь небось думает: «Прав ты, Иван Михалыч, так меня и надо было! Честность должна быть во всем».

Старик любовно глянул на Эдика. Ему захотелось поговорить с мальчиком так, как он обычно с ним разговаривал, когда был один в комнате. Он так привык с ним разговаривать, что уже и не помнил, что все разговоры происходили у него с самим собой. Он был уверен, что разговаривает с парнем каждый день, и что тот ему отвечает. Поэтому он не очень удивился своему голосу, когда начал как обычно:

— Ты че думаешь?

Эдик поднял голову от учебника. Старик пригладил одеяло. «Ишь, зачитался!» Повтори:

— Ты че думаешь?

Эдик, видать, заволновался, что старику будет хуже, привстал:

— Тебе… Вам бы… Поспать бы вам!

Ивану Михалычу стало хорошо от заботы, но ведь надо поговорить, а то скучно так мальцу сидеть возле старика, и он начал опять о том, самом сокровенном, о чем уже почти каждый день толковал ему последние годы:

— Выздоровею, так съезжу туда обязательно, пока не помер. Съезжу, — повторил он решительно и опустил голову на подушку. Всю жизнь он собирался на знаменитую Вятскую землю, всю жизнь собирался за дымковскими игрушками, в царство глины и чуда.

Эдик горячо поддержал, как всегда:

— Съезди! Выздоровеешь и съезди!

«А может, вместе? Хорошо бы». Иван Михалыч заулыбался:

— Я ить на это дело давно коплю. У меня в штофе… — Старик задумался: «Двести рублей хватит на двоих. Билеты. Остальное на глину. Свистулек ему. Так, хорошо… Еще добавить надо». Иван Михалыч заговорщически покосился на парня:

— Давно коплю… Съезжу. И куплю. Много куплю.

Эдик тоже обрадовался:

— Съезди и купи. Много купи, — он захлопнул учебник и мечтательно посмотрел на полки с глиной.

Старик улыбнулся, вздохнул, жалея, что он еще не выздоровел:

— А ты? Ты там бывал?

— Ни разу!

Старик еще раз вздохнул:

— Я тоже.

Потом они молчали. Где-то на улице таял снег, набухали почки, глубоко в земле бродили, наливались будущие соки жизни. Мертвый с виду тополь был жив и собирался в эту весну распускать листья.

Иван Михалыч посмотрел на Эдуарда, тот о чем-то мечтал, должно быть, о своем, молодом. Казалось, что между их сердцами наконец-то перекинулся тот слабенький мосток, который они мостили оба с разных сторон все эти годы. И старик, немного шутя, в знак прощения прошлых неурядиц и с чистой душой, навеки прощаясь с сыновней свистулькой, предложил:

— А игрушечку-то возьми, коли по нраву!

Эдуард, взволнованный, вскочил, казалось, он все понимал. Старик ему улыбался.

— Не надо. Спасибо, — и мальчик тихо вышел из комнаты.

«Застеснялся. Видать, я ему когда-то проговорился, что свистулька-то сыновняя. Или повзрослел? Повзрослел парень…»

Голову опять чем-то придавило, спать захотелось. «Самолеты вовремя! Не реви! Спать я хочу. Ты, барышня, пока покарауль, чуть чего, толкай, буди. Ну вот так-то оно и лучше. Покарауль, барышня…»

Эдик натолкнулся на Нину Павловну в коридорчике.

— Ты чего? С ним что-то случилось?

— Как же! — Эдик развел руками. — Дожидайтесь, случится с ним!

— Да в чем дело-то?

— Ни в чем! Бредит он.

— Бредит?

— Куда-то, говорит, поеду. Что-то, говорит, куплю. Много, говорит, куплю. Мне контрольную сегодня писать, ничего не выучил.

Нина Павловна пожала плечами:

— Человек дороже контрольной. Подумаешь, посидел немного.

— А чего сопли разводить? Здоровый старикашка! А болеет, так в больницу надо! — Эдик откинул со лба волосы, глаза блестели.

Женщина покачала головой:

— Вот врач последний раз приходил, говорил тоже о больнице, так ведь старик ни в какую с глиняными горшками расстаться не хочет. Сказал, что есть кому за ним ухаживать… Конечно, в больнице бы лучше. Но и врач сказал, что обстановка домашняя полезнее, горшки эти. Да и все подтвердили, что будут ухаживать за ним. Мать первая твоя согласилась, так что нечего… — Соседка запуталась, было непонятно, то ли она осуждает Эдика, то ли старика. — Простыни вот ему чистые принесла, в очередь стояла в прачечной…

Эдик прошел в свою комнату. Нина Павловна заглянула в дверь и сказала доверительно:

— А ехать он собирается в Киров. Это на Вятке. Там чего-то из глины лепят… Игрушку вятскую! Да у него еще над кроватью картинка висит, барышня такая глиняная. Ага! И деньги копит на поездку. Выжился! Деньги на куклы копит. Да об этом весь дом знает, он уж лет пять помешался на этой кукле…