Сергей Панасян - Рос орешник...

— А если подохнет?

— Я вылечу… Пару ему найду… Разводить…

Он вышел из избы, хлопнув дверью. Дверь отошла, и в избу заклубился холод. Евгения прикрыла дверь и засуетилась возле зайца. Наклонилась, одной рукой придерживая большой живот, протянула руку к испуганному зверьку:

— Маленький ты, глупыш… Не надо было попадаться.

Вечером он вновь стоял на крыльце и курил, рука дрожала. Смял папиросу, выщелкнул ее, она дугой перелетела за сугроб. «Разводить! Пару найдет! Вот, значит, как».

Береза по-лебяжьи раскинула крылья и собиралась лететь. На ветку села ворона и закаркала удивленно и надрывно. Он разглядел вороний клюв и холодный неприятный глаз. «Скальпель-то не буду относить. Пригодится завтра. Она уйдет. Тогда прирежу».

Пошел редкий снег. Береза рванулась, закачалась, длинные перья ветвей замелькали в воздухе. Полетели пушинки. «Убью, да не дам разводить! Пару найдет. Вот, значит, как». Он начал зябнуть и вернулся в избу.

И, уже ужиная, когда тепло разморило ему плечи и глаза начали слипаться, он попросил у Евгении рябиновой настойки. Медленно выпил стакан, глядя в замороженное доверху окно. «Можно и не резать зайца. Скорее бы весна. Проеду первую борозду и выпущу его в поле. Не дам разводить».

— Грибов-то надо? — Жена подала чашку с солеными волнушками.

Он встал, потянулся, постоял среди комнаты:

— Кровать к окну надо переставить.

— Зачем? — Евгения подняла голову, и гриб соскользнул у нее с ложки.

— Не озябнем. До весны недалеко.

— Ставь куда хочешь. Ты хозяин.

Он начал раздеваться. За окном бело и тоскливо. А в голове вертелось одно: «Не будет она зайцев разводить. Не допущу. Я его выпущу к лешим!» Аккуратно повесил одежду в шифоньер. «Выпущу к лешим!»

Улеглись, и жена тепло прильнула к нему. Ей захотелось рассказать, что Николка обманул со стерлядью, соседке продал, и что Варька уехала, и вещей у нее было много, в новом пальто уехала с воротником песцовым, и со всеми прощалась охотно и радостно. Даже ей, Евгении, что шла в хлебный, даже ей махнула рукой. Евгения подошла и широко улыбнулась. А Варька шутя провела варежкой ей по животу: «Вот он — виновник!.. И глаз пока не кажет!» Евгения, не поняв, лишь кивнула смущенно: «Скоро уж!» Но Варька сразу отвернулась попрощаться с другими и все говорила: «Еду! Решено!» Евгении хотелось, как всегда, поделиться с мужем виденным, а еще, самое главное, рассказать, как пинался весь день ребеночек в животе… Но муж показался ей усталым и сонным, и она молча прижалась к родному плечу.

За окном начиналась метель, легонько ветер стукал ставнями и летел по белу свету, подымая с сугробов больших снежных птиц. Постанывала береза. А когда завыло в трубе, они уже спали и сильная рука мужа крепко обнимала Евгению.

Я — заика. Со мной жизнь сыграла злую шутку, и я часто страдаю и жалею, что эта шутка сыграна именно со мной, а не с кем-нибудь из моих врагов. Не говоря уже о цепи бесконечных неприятностей, которые портят все мое существование с самых розовых пеленок (ждали девочку, и поэтому мне пришлось в первые дни «ходить» в розовом), все хорошие чувства мои потерпели странную деформацию и теперь вызывают в окружающих людях удивление и смех. К тому же у меня еще кривые ноги и зубы. Поэтому к женщинам я доступа не имею. И если ко всему этому еще добавить, что я влюблен безнадежно и неизлечимо, то получается как раз полный комплекс неполноценности. И даже влюблен я не так, как все люди — в чужую жену, да и то беременную.

Итак… С героическим усилием я досиживаю последнюю лекцию по фармакологии и на последнем листке все еще чистой тетради (хотя семестр уже на исходе) набрасываю план издержек: Алику — 5, Ниточкиной — 2, Костику — 4, Мамыкову — 7, итого 18 руб. Значит, сегодня получаю 40 руб. — 18 руб. = 22 руб. И обязательно купить новые носки, только не эластик. Слово «носки» я несколько раз подчеркиваю, но до звонка еще остается минут пять, и я «носки» обвожу в тройную рамку, потом в кружевную, потом делаю рамку из петелек… Звонок уже скоро. Лекторша-доцент щебечет, перебирая указку длинными, как у Кащея, пальцами, мне чудится, что с ее лакированных ногтей каплет сочная кровь. Я смотрю в круглый рот лекторши, который путает русский с латынью, и думаю, что губная помада должна быть липкой и сладкой, как детские карамельки. Когда-то в незапамятные времена мне мама покупала конфеты-подушечки, вывалянные в сахарном песке, я зажимал их в кулаке и берег до тех пор, пока они не начинали таять. Потом слизывал кашицу с ладошки, и мама долго вытирала мне руки платком, а на платке были нарисованы красные цветочки…

— Итак, запишем… — говорит лекторша. Все наклоняются, и я обвожу слово «носки» в десятую рамку. Наконец-то в коридоре топот ног — это соседнюю аудиторию отпустили, и она дает кросс к раздевалке. Потом звенит электрический звонок. Но мы не расходимся, староста раздает стипендию. Я получаю белый конверт, на нем моя фамилия. Мамыков уже тут как тут, я ему протягиваю:

— Б-бери. Сп-п-пасибо!

— Чего сердишься? Я же и виноват…

— В-взял и ид-д-ди!

Наконец-то у меня остаются мои законные двадцать два рубля, и я беспрепятственно миную коридор и раздевалку.

До общежития еду в автобусе, меня мнут и поворачивают вокруг оси, я подчиняюсь всему с хладнокровием измученного мужчины, передаю пятаки и билеты — чего еще хотите? Я готов… Дама в синей шапочке, сплетенной вроде корзинки (надо быть гением, чтобы додуматься до такой смехотворной вязки); рассматриваю шапочку, почти вынужденно рассматриваю — она под самым носом, можно даже высунуть язык и лизнуть, ближе некуда. Ну конечно же, этот балбес дядька приспосабливает свой пудовый портфель на мое полусогнутое колено, сомнений никаких. Я выпрямляю ногу (о, если бы мне удалось ее выпрямить на самом деле! Этот эллипс между коленей осточертел…) Ну? Хорошо теперь? Вот, подержи сам портфелище, подержи, дружок… На следующей выходить.

В общежитии писем мне не было. Не каждый же день получать! Я еще на то письмо маме не ответил. Сразу же сажусь за дело:

«Здравствуй, мама! (Надо было написать «дорогая мама», ну да ладно, в следующий раз…) Мама, скоро сессия, я буду сдавать экзамены. Ты не волнуйся (надо было — «не волнуйся, дорогая», ну да ладно!), здоровье хорошее (как у быка? Нет, про быка не стоит… Надо написать про каникулы, чтоб дрова сама не колола). Мама, я скоро приеду, ты дрова не коли, все сам сделаю. Через месяц буду дома. Передавай привет соседям. Корми побольше Донку. До свидания. Твой сын…»

Завтра письмо отправлю. А сейчас — туда! В парк. Он недалеко от нашего общежития. Голые кусты орешника вдоль дорожек. Снегу порядочно. Полшестого. Зажигаются фонари. Где же Настасья Филипповна? Хожу и хожу. Ах, Настасья Филипповна! Снова хожу. Снег трещит под ботинками. А у Настасьи Филипповны замшевые сапожки, теплые, должно быть… Она тепло одевается, походка у нее переваливающаяся, как у уточки. Я никак не могу определить, на каком она месяце? Но, должно быть, скоро… Ах, Настасья Филипповна! Приехать бы к маме с такой женой… Описать бы ей: «С темными-темными глазами, волосы тяжелые, самого черного цвета, а губы…» Господи, что за ноги у меня! Буду стоять по стойке смирно, мяч пролетит между ног и не заденет даже, зараза… «Губы, губы, а губы у нее, ой, мама, о них говорить страшно, на них смотреть невозможно, такие нежные и непорочные…» Идет? Не она… Я замечаю, как растет орешник, он с каждым днем ветвистей и выше, хотя зимой деревья не растут, зимой ничего не растет, а вот если луковицу в стакан с водой поставить, то могут перышки зеленые выползти из нее. Дома я выращивал лук в банках из-под кильки, в школе тогда ботанику проходили, а я не опытами интересовался, мне окрошки зимой хотелось: «Мам, это тебе на окрошку!» Окрошку так и не сготовили, а лук не помню куда дел… Холодно. На соседней дорожке тень. Идет? Да разве «эта» сравнится с Настасьей Филипповной? Смех. Может, она не придет? А может, она «уже»? Вчера приходила с мужем. Он водил ее под руку по аллеям мимо орешника. Я ходил по соседней дорожке и смотрел на них сквозь орешник, который рос прямо по часам. Скоро через него будет невозможно ничего рассмотреть! Я вытягивался, касался мерзлых веток и смотрел. На мужа ее даже не взглянул. Зачем зря тратить время? Может, и вижу ее в последний раз, так уж лучше насмотреться вволю, чтобы потом не злиться на себя, что несколько мгновений, когда можно было смотреть на нее, я смотрел на этого… Ах, Настасья Филипповна! Это уж точно, она сегодня не придет. Снег пошел сухой и редкий. Надо бы маме еще одно письмо написать, наверно, ей скучно там, в деревне, одной. Я еще немного хожу по дорожке, еще немного жду, но уже безнадежно поздно. До свидания, Настасья Филипповна! До свидания…