Сергей Панасян - Рос орешник...

И я не знал, что говорить брату, когда мы оставались одни. Женька никуда не ходил — ни в кино, ни в библиотеку. И со мной он молчал. Я не заметил, когда уехал Юрка. Не заметил, как стали поспевать яблоки в садах. Не заметил, как мать внимательно и грустно стала поглядывать в мою сторону.

Однажды после обеда брат сказал:

— Я уезжаю завтра.

— Куда?

— На сессию. Приеду через две недели.

Я молчал. Молчал и думал о Клавке. А еще мне было стыдно, как будто я что-то украл. И вдруг я понял, что способен сделать еще что-то худшее. Что? — не знал, но уже предчувствовал. И, боясь этого, я повернулся к брату, посмотрел ему в глаза:

— Поговорим?

— Поговорим, — сказал брат и придвинулся ко мне.

Я замолчал и наконец выдавил из себя:

— Я видел, как ты ее провожал тогда, в первый раз. Она мак сорвала…

— Я знаю. Ты папиросу не потушил.

— Ты ее еще провожал, в магазине слышал, в очереди…

Женька молча отошел к окну. Вошла мать.

— Я не помешала?

— Нет, мама.

— Женя, я тебе помидор свежих на дорогу положу. Возьмешь коричневую большую сумку. Там брюки, две рубашки и носки выходные. Ты сегодня же положь, что тебе еще надо.

— Хорошо, — сказал Женька.

Я видел, что и мать тревожится, но старался не замечать этого. Она ушла, и я спросил:

— Так правда ли, в магазине? Женька, не глядя, быстро ответил:

— Давай не будем о ней говорить. Никогда.

— Почему?

— Не знаю…

И тут я увидел своего брата, который был мне знаком каждой черточкой и каждым движением. И всего понимал. В эту минуту любил его еще сильнее. Любил и мучился. Мне захотелось сказать «все-все». Но что это «все-все», я не знал. И тогда, помрачнев, сказал он:

— Люби ее.

И не мог я возразить. Не мог ничего ответить. Я промолчал.

В этот вечер я долго сидел в библиотеке. Пересмотрел все подшивки газет и сбоку поглядывал на Клавку. Смотрел и не мог запомнить.

Она говорила неожиданно обыкновенные вещи, умела бояться одними глазами, гибко хмурить брови и смотреть исподлобья мерцающей теменью. Мне нравилась ее бегущие волосы. Нравилось, как она ступала но половикам, как клала стопочкой книги и старательно писала мелкими буквами. Я решил дождаться конца работы и дождался.

— Я ухожу. Если вам нужно, приходите завтра.

Клавка расчесала зеленым гребешком волосы, посмотрела в зеркальце и взяла со стола замок:

— Я закрываю. Чего же вы?

— Я вас ждал.

Клавка усмехнулась. Тягучая бровь поползла к виску. Одна половина лица была в тени. В голове моей быстро пронеслось: «Ведьма!» Клавка снова повела глазами так, как умела только она.

— Что угодно?

— Проводить, — брякнул я, как солдат, и даже вытянулся.

— А что у тебя брат, не заболел ли?

— Уезжает он.

— Насовсем? — Гребень в ее руке дрогнул.

— На две недели.

Клавка мне улыбнулась:

— Провожать меня не надо. А за книгами приходи.

Я вышел. Я был рад Клавишной улыбке. Больше она мне никогда так не улыбалась. Никогда.

Две недели тянулись долго и невыносимо. Я приходил с работы, умывался и садился читать. Ужинал и снова читал. Читал скучные Женькины книги, никуда не ходил, а меня тянуло. Ох, как тянуло! Но я уже решил: нет и нет. Забыть ее! Хотя бы притвориться, что забыл. Я все понимал. Кто я? Никто. Что я могу? Ничто. Олух? Олух. Учиться? Толку нет. Да еще эгоист. Отказаться от Клавки? Сил не хватило отказаться. Обругав себя всяко и полностью разуверившись в своих силах, я начинал тут же оправдываться (уж таков я был). Убеждал себя, что Клавка, может, и думает обо мне, ведь не оказала же она прямо: «Отвяжись, не люблю и т. д.». И что Женька тоже никакого особого подвига не совершил, может, Клавка ему вовсе и не нравится. А потом начинал терзаться сомнениями снова, и так без конца, две недели.

Женьки приехал раньше на два дня. Мне хотелось снова заговорить с ним, но что-то удерживало, и я говорил не то, что хотел. И к Клавке я идти больше не мог. И выхода никакого не видел. А сказать Женьке: «Люби лучше ты» — было глупо и невозможно. Но однажды я увидел Женькины глаза, тяжелые и черные. Он смотрел на улицу и не знал, что я наблюдаю за ним. По улице быстро шла Клавка, не глядя ни на кого. Розовое платье тонко обвивало ноги. Волосы туго завязаны лентой. Женька зачем-то мял занавеску у окна. Я не хотел понимать Женькины глаза.

Но скоро все разрешилось само собой. Только мне от этого не стало легче. Клавка пришла к нам с бидоном меда. То ли в самом деле наша мать просила меду у деда Арсентия, то ли она сама решилась принести, не знаю до сих пор. Я видел в окно, как она подходила к нашему крылечку. Женька в это время щепал лучину на ступеньках для растопки бани, была как раз суббота. Я не слышал, о чем они разговаривали. Видел, как Клавка поставила на скамеечку бидон, присела на ступени крыльца рядом с братом и, перебирая конец косы, смотрела на Женьку. А он встал, отряхнул колени и направился в дом. Потом вернулся, подошел к ней близко. Я видел, как провела она ладонью по его плечу, как качнулась к нему и отпрянула, почти побежала. И Женька смотрел, как исчезла она за забором. И долго стоял он как столб.

А вечером мать, разливая суп по тарелкам, вдруг сказала:

— Ты забыл, что тебе надо куда-то идти, Женя?

А он посмотрел спокойно на нее и сказал:

— Нет, мама, я сегодня никуда не собирался.

— А девушка хорошая. Второй раз не придет. Да и первый-то собиралась, наверное, несколько лет.

Женька пожал плечами, а я, чуть не подавился. Это из-за меня он не идет! Это я виноват! И в эту минуту я решился…

В субботу нарочно привел свою одноклассницу Райку под самые окна. Почему выбрал Райку? Не знаю сам. Раньше она заглядывалась на меня и сегодня согласилась идти сразу. Это была хорошая девчонка, веселая. Я не понимал, что делал, что говорил. Я подвел ее к скамеечке. Сорвал с нашей клумбы все георгины, которые мама зорко берегла. Я кинул ей огромный букет. Я даже заговорил, как в книгах пишут:

— Роса на цветах крупная…

— Да, — удивленно согласилась она.

— Твои руки цветами пахнут. А знаешь, самые-самые прекрасные цветы на свете — это ночные темные маки. Пусть они растут в крапиве, на заброшенных клумбах, пусть они осыпчивы, их хочется рвать, обрывать лепестки и целовать, чтобы они никому не достались. И в этот момент станет так счастливо, как уже больше никогда не будет в жизни, но за это мгновение счастья потом всю жизнь горько-горько…

— Ты хороший…

— Это я-то? Я могу толкнуть тебя в пропасть, чтобы спастись самому… И могу обмануть и предать брата… Я могу сделать больно матери…

— Не верю… — и Райка прижалась к моей груди. Я ее обнял и стал целовать в мокрые щеки.

— Глупая! Я могу рвать цветы и дарить первой попавшейся девчонке.

— Не верю…

— Я смогу целовать, не любя.