Ефим Пермитин - Ручьи весенние

Лицо Творогова вытянулось, губы обиженно скривились.

— Вы что-то, Андрей Никодимович, фантазируете, — попробовал отшутиться Петр Павлович.

— То есть как же фантазирую, когда две зерноочистительные машины всю зиму ржавеют, а очистку семян по старинке относим чуть ли не на канун, сева?

— Помилуйте, кто же согласится сейчас дать рабочие руки?

— А мы попробуем! Я вот сегодня же переговорю об том с Верой Александровной. И уверен, красноурожаевцы начнут первыми. Полевые бригадиры привыкли собак кормить, когда на охоту ехать, а мы с вами, Петр Павлович, должны вырабатывать у них совсем другие навыки. — И вспомнив слова Леонтьева, Андрей добавил. — То, что можно, сделать сегодня, никогда не откладывай до завтра.

Было всего только четыре часа, хотя Матильда уже включила свет.

«Черт знает, что это со временем сегодня! — Андрей откинулся на стуле. — Целую вечность не видались!»

Милые серые глаза… Казалось, только любовь и нежность жили в них. Залитые счастливым румянцем щеки, черные, с синеватым отливом локоны…

Андрею не хотелось вспоминать о размолвке с Верой в тот вечер, когда она провожала его, не хотелось думать, что она обиделась и, вероятно, поэтому не появлялась в конторе МТС.

Пережитое с Верой в первые месяцы казалось ему сейчас таким расчудесным, что лишиться всего этого так, за здорово живешь, было бы ужасно глупо.

«В сущности, я же ничего обидного не сказал ей тогда… А Неточка теперь совсем, совсем для меня не существует. Да, наконец, я расскажу ей о Неточке. Конечно, расскажу…»

Андрей посмотрел на часы. Было без пяти минут пять. «В пять у нее начало. Пока соберусь, пока иду…»

Но, как ни старался он убедить себя, что между ними не произошло решительно ничего, чувство неловкости не проходило.

«Держался я тогда довольно глупо… Перешел даже с ней на «вы» и, кажется, не простился… Но ведь Вера умница, и не может же она до сих пор не простить мне этой заминки?..

Да и в чем я собственно виновен?.. Я только хотел чистосердечно сказать ей… сознаться, что когда-то был…» Даже с самим собой Андрей не мог, не хотел назвать сейчас своего чувства к Неточке любовью: «Как я мог любить такую… И совсем это не любовь была, а какой-то сплошной туман».

И все-таки холодок подступал к сердцу Андрея, когда он шагал по сильно выбитой, сугробистой дороге к Предгорному.

Надувы снега из белых на глазах становились сиреневыми, густо-фиолетовыми, голубыми. Высыпали звезды, из-за хребта выкатилась луна. Зимний вечер стремительно переходил в ночь. Деревня точно бежала навстречу. Через квартал — Верина школа. В домах зажглись огни. Свет из окон золотыми снопиками падал на пушистые белые завалинки. Как-то по-особенному хорош был этот безветренный лунный вечер. Леса и горы словно придвинулись к селу, манили в заколдованную свою глушь. Ими властно завладела зима: великая тишина царила там. Никогда в жизни лесистые горы, омытые лунным светом, не казались Андрею такими прекрасными.

«Взять бы сейчас две пары лыж и махнуть с Верой зон в тот глухой распадок! Только угонюсь ли за ней? Ведь я все-таки горожанин. А если отстану? Ну и пусть. Пусть обгонит… Даже рад буду…»

…Правление колхоза выросло перед глазами неожиданно.

Гулко и часто билось сердце.

Чтобы успокоиться, Андрей прошел мимо и вернулся. Окна в доме были ярко освещены: «Занимается, а я как неприкаянный шатаюсь». Но желание увидеть Веру было так велико, что Андрей решительно направился к крыльцу. «Вот сейчас открою и увижу».

Он уже держался за холодную дверную ручку. «А люди?.. Они же по глазам, по лицу поймут все». И Андрей решил еще раз пройти мимо дома. «Если подождать, когда она кончит, и потом встретиться, будто случайно? И проводить…» Но он отверг эту мысль. «Что еще за комедия? Нет, лучше я погуляю часок и к концу занятий зайду. А потом вместе домой…» Андрей пошел на другую окраину села. Он совсем не чувствовал мороза, не замечал ни домов, ни встречных: перед ним все время стояло лицо Веры, каким оно запомнилось в последний вечер.

И вот он снова у дверей. Во рту пересохло, дышать трудно. За обшитой войлоком дверью тихо. «Ну, раз, два…» — Андрей осторожно потянул на себя дверь, иона с пронзительным скрипом отворилась.

Прямо против входа, в большой комнате, где обычно происходили общие собрания колхоза, Андрей увидел Веру. Она держала в руках какой-то плакат. Сидящие спиной к вошедшему люди повернули головы.

«Мешаю! Дернуло же ввалиться до перерыва!» Но деваться было некуда: Андрей прикрыл за собой дверь и снял шапку.

Вера уронила плакат, наклонилась за ним, подняла и опять выпустила из ослабевших рук. В ее светлых глазах, как утренняя росинка на солнце, блеснула слеза и тотчас исчезла. К счастью, никто, кроме Андрея, не заметил этого: все смотрели на главного агронома.

Андрей молча, с достоинством, поклонился и сел на заднюю скамью.

— Продолжайте, Вера Александровна, я посижу, послушаю. Я зашел… Мне очень интересно… Хочется ваш опыт распространить… — Чувствуя, что весь багровеет, Андрей опустил глаза.

Вера забыла, о чем она, только что говорила. Мучительно силилась вспомнить, но, так и не вспомнив, словно проверяя внимание, слушателей спросила Наташу Бахареву:

— Ну, вот хоть вы, Наташа, скажите, на чем я остановилась?

Круглолицая румяная девушка встала и от растерянности только моргала плазами.

— Ну, как же это так, Наташа? — Вера укоризненно покачала головой.

Со скамьи поднялся дед Беркутов.

— Вера Александровна, дозволь внучку выручить.

— Пожалуйста, Агафон Микулович.

— Ты говорила о квадратно-гнездовой посадке картошки и показывала, как пропашной трактор «Белая Русь» обрабатывает промежрядья, — ответил дед и довольный, сел:

— Правильно. Я только что демонстрировала вам продольное и поперечное рыхление междурядий картофеля, посеянного картофелесажальной машиной марки «СКГ-4». Ну, а теперь, Наташа, не припомнишь ли, почему я стала показывать вам этот плакат и вообще все начало моей беседы.

— Теперь вспомнила, Вера Александровна, — обрадовалась Наташа. — Нынешней весной мы будем сажать картошку квадратным способом. И даже не только картошку, а и подсолнушки и кукурузу. Как есть он, этот квадратный способ, наиболее доходчивый; а также дозволяет ослобонить колхозные руки от прополки тяпкой и возлагает все это на чугунные крыльцы машин…

— Не крыльцы, а плечи, и не чугунные, а стальные, — уточнила оправившаяся от смущения Вера. — Но беседу ты, Наташа, поняла хорошо.

Довольная похвалой учительницы еще более порозовевшая, девушка опустилась на скамью.

Андрей невольно задержался на лице молодой колхозницы: в ее глазах было столько радости оттого, что она, Наташа Бахарева, принимает участие в большой и важной работе! «Замечательная девушка! Как же я не разглядел ее раньше… вот из таких и сколачивать актив».