Лев Успенский - Пулковский меридиан

Дядя Миша Лепечев первый принес эту листовку в домик на Ново-Овсянниковском, даже раньше Женьки. Евдокия Дмитриевна уже издали увидела, что есть хорошие новости: молчаливый кузнец шел по мосткам совсем не той походкой, что все последние дни.

За обедом он прислонил толстый, словно из оберточной бумаги, сероватый листок к буханке грубого, тяжелого, с мякиной испеченного хлеба и, работая челюстями, смотрел на него так, точно слова воззвания делали этот хлеб слаще.

— Ага! — бормотал он время от времени себе под нос. — Дело! «Слишком велико значение этого города!» Так, правильно! «Дорог каждый час!» Верно! Ага: «Советская Россия обещает…» Дуня, поди-ка сюда… читай: «Советская… Россия… Обещает!» Ты такие слова слыхивала? Гордые, сестра, слова, а?

Скоро и Григорий Николаевич начал возвращаться с завода в совершенно ином, нежели до сих пор, настроении: глаза и те по-другому смотреть стали. «Да что, мать, — охотно ответил он на Дунин вопрос, — свежим ветром откуда-то подуло. Вот что! Точно я тебе и сам ничего не скажу: говорят — человек сюда из Цека с большими мандатами прислан… Ленин послал. Дошли рабочие голоса! Не знаю, так ли, но что-то есть, зашевелились!.. Уж на что «наш» («нашим» он с пренебрежительной иронией именовал обычно начальника цеха инженера Товстикова, одного из столпов дореволюционной заводской «конторы», каким-то образом оставшегося в Петрограде), на что он мастер по живому человеку заупокойную служить, и тот сегодня прибегает: «Друзья! Токари! Мы должны всемерно увеличить выход продукции!» А что неделю назад говорил?»

Не каждый питерский рабочий и не вдруг мог бы сказать, что именно случилось. Но все чувствовали: что-то произошло. Совершилась важная перемена. В заводских цехах, на заседаниях завкомов, среди партийцев, да и так просто, в разговорах между старыми рабочими, все громче и увереннее зазвучали слова «Москва», «Кремль», «Цека»… Можно было подумать, — шестисотверстное расстояние между Петроградом и столицей вдруг стало по крайней мере вдвое меньшим. Постепенно все стало поворачиваться по-новому, то и дело разговоры об этих «поворотах» связывались с деятельностью уполномоченного Цека.

Внезапно совсем по-иному обернулся вопрос с мобилизацией. Нелепый набор «под гребенку» прекратился. Вместо него рядом с обычными красноармейскими полками стали возникать другие — рабочие. Их формировали по районам из людей, которые, по тем или иным причинам, доныне не числились военнообязанными. Мастерская давала взвод, цех — отделение, весь завод — роту. Несколько соседних предприятий создавали батальон или полк: смотря, какие заводы, конечно… Это радовало старых питерцев.

— А мы-то о чем говорили? — шумно ликовал Кирилл Зубков. Посмеивался с удовольствием в висячие усы Федченко.

Одобрили и другие опытные, видавшие виды старики: «Мудро сделано! Такой полк, в случае опасности для Питера… Я всех знаю, меня каждый знает, а за спиной свой народ, свой завод… Ну! Костьми все лягут, шагу назад не сделают!

Стоило теперь выйти на улицу, становилось ясно: нет, Петроград не спит! Он вооружается!

Город разбили на четыре участка: каждый из них, защищая все целое, не считаясь ни с какими потерями, должен был сопротивляться наступающему врагу.

Началось всерьез укрепление окраин. Саперы потянули по улице ленты рулеток. К тревоге матерей, к восторгу мальчуганов, они начали разбивать прямо на мостовой места оборонительных сооружений. По булыжнику загремели колеса орудий и зарядных ящиков. Члены районных троек обороны полезли на крыши высоких зданий — определять расположение пулеметных гнезд «на случай чего». Эвакуация? Нет, об этом прекратились разговоры, прошел слух, что прибывший представитель ЦК и Совета Обороны привез прямой, не допускающий никаких кривотолков, приказ Ленина. Он требовал выдержать, победить и остаться жить! Да, жить: строить, работать, вести страну, вести весь мир к невыразимо прекрасному будущему! Это было совсем другое дело!

Но жить было тогда невозможно без борьбы, отчаянной, жестокой. Скоро на углах улиц запестрели новые листовки. Они призывали всех сознательных рабочих и крестьян встать грудью на защиту Советской власти, подняться на борьбу со шпионами и предателями.

Женька Федченко подобрал или выклянчил где-то одну такую розовую листовочку. Слово «шпион» на него действовало, как кость на щенка… Притащив домой, он наклеил листовку прямо на кафель печки в единственной их «большой» комнате. «Смерть шпионам!» — читал теперь старый Федченко каждый раз, как садился за стол обедать или выпить пустого чая без сахара. — «Каждый должен быть на сторожевом посту!» — приказывала листовка. Федченко читал и многозначительно произносил «Гм… да!»

Женька тоже по десять раз на дню вчитывался в эти жаркие слова. Ох, как хотелось ему и на самом деле оказаться на таком посту, встать лицом к лицу со свирепым, ненавистным, никогда еще не виданным в глаза «белогвардейским предателем». Вот только — где его отыскать?!

О врагах, скрывающихся где-то тут же, совсем под ногами, заговорили всюду и везде. И великое дело — слово, сказанное в нужный миг! — У многих словно туман перед глазами рассеялся. То, мимо чего раньше прошел бы, не увидев, не обратив внимания, теперь невольно бросалось в глаза, попадало на заметку. Примеров тому были тысячи.

В лесу под станцией Мшинская на веселой утренней полянке два дозорных красноармейца заметили «человека, как все». Его окликнули почти дружески, он не остановился. Позвали еще, человек «как все» кинулся в кусты. Тогда его догнала пуля: он шел на запад. На запад ходить там было нельзя! Две недели назад такого человека, кое-как осмотрев, просто зарыли бы тут же, между деревьями: ну, — перебежчик, ну, — беляк… Мало ли их пытается перейти рубеж фронта?..

Теперь его обыскивали долго, придирчиво, тщательно: «Кто знает, парень: до того народ нынче излукавился… А, ну, еще посмотри!»

Тут же на месте оглядели все швы гимнастерки, спороли подкладку старенького драпового пальто (магазин «И. Мандль и сын, в Санкт-Петербурге»), разломали на щепочки карельской березы портсигар… Нет ничего!

Но когда дошли до папирос, в мундштук одной из них оказалась вкручена крошечная бумажка. Эту бумажку в ладошке, чуть дыша, как маленькая девочка жалостливо несет птенца или застывшую бабочку, огромный красноармеец Михалев принес командиру. На бумажке было обнаружено микроскопическими буквами написанное письмо генералу Родзянке: сообщались условные знаки, по которым белые, наступая, могли отличать своих от чужих.

«Тот, кто при встрече в какой-либо фразе скажет слова «во что бы то ни стало» и вслед за тем слово «ВИК», одновременно дотронувшись правой рукой до правого уха, тот да будет известен вам: он наш!»