Сергей Снегов - Ветер с океана

Карнович понимал, что после разговора с самим управляющим просить заступничества у его заместителя бесполезно. Да и обида, что Березов, всегда отмечавший молодого капитана среди других, в решающую минуту не заступился, мешала идти с просьбами. Несколько минут его томило желание пойти с жалобой к Муханову, но, убедившись, что у дверей кабинета Алексея много народу, совсем пал духом.

Мрачный, он поплелся домой. На выходе в парк его нагнал Шарутин. Штурман с надеждой осведомился:

— Чем кончился твой визит, Леонтий? Я поспрошал ребят в приемной, они говорили, что Шалва улыбался тебе, как родному сыну. Верно?

Карнович хмуро ответил:

— Если улыбался, как сыну, так перед тем, как выпороть сына розгами. Кремень! Обволакивает ласковыми словечками, а переубедить его — пустая трата времени.

— Давай посидим в парке, — предложил Шарутин. — Чудная сегодня весна — сто лет такой не помню.

— Не сегодня, а в этом году, милорд, — вяло поправил Карнович. — Удивляюсь — хвалишься, что поэт, а в родном языке не силен. Вечно что-нибудь перековеркаешь.

— Сегодня, а не в этом году, — упрямо повторил штурман. — Слово «сегодня» — расширительное, в народе так часто говорят. А если я коверкаю речь, так в соответствии с ее собственными законами, так сказать, подчеркиваю ее богатые возможности. Абсолютно правильно говорят одни иностранцы, да еще мой редактор. Был такой знаток русского, академик, немец, он нам сочинил грамматику, безупречность — жуть, а по-русски изъяснялся устно — не дай бог!

— Иди ты! — пробормотал капитан. — До грамматики ли мне сейчас?

Они присели на валун, нависающий над ручьем. В парке звенели птичьи голоса. Ветерок нес запах сирени и шиповника. Шарутин пробасил:

— Не убивайся. Перемелется — мука будет. Ты молодой, неженатый, не мне чета.

Карнович с угрюмой насмешкой посмотрел на него. — С какого дня определился в старцы?

— А что? Ровно на шесть лет старше тебя. Шесть лет — штука серьезная. Скоро тридцать стукнет. К тому же — разведенец. Хлебнул семейного горюшка, а тебе еще предстоит. Ты шторма только на море знаешь, а я в собственной комнатухе такие самумы и тайфуны понаиспытывал!..

Капитан явно не поддерживал постороннего разговора. Шарутин помолчал и деловито уточнил: — Значит, Балтика? И пойдешь?

— Не знаю, — задумчиво отозвался капитан. — Одна мыслишка появилась: а не послать ли Светломорск ко всем чертям? Я в мореходке вначале в Мурманск собирался, а почему-то перемахнул сюда. На Каспии оставляли — не захотел, а ведь Каспий побольше Балтики. Примириться с этой лужей? В Мурманск написать только, мигом заберут, а там океан.

Шарутин прогудел:

— Большой воды мечтатели! Эх, молодежь! И я таким же был в далеком прошлом — года три назад. Кстати, тебе нравится это выражение: большой воды мечтатели?

— Неплохо, только немного выспренно.

— Собираюсь так назвать свою вторую книгу стихов. Три месяца работаю как бешеный. Строк сорок уже срубил. Классика, а последняя строфа вообще шедевр. Это без преувеличений, ты ведь знаешь, я дьявольски объективен. Теперь слушай опытных людей. Переводиться в Мурманск запрещаю.

Карнович иронически поинтересовался:

— И есть такое право — запрещать? Не перебор?

— Точный расчет обстановки. И понимания твоих моральных обязательств перед собой и передо мной.

— Очень интересно! Но чересчур темно. Может быть, выпустишь вторым изданием со списком опечаток?

— Никакой опечатки. Итак, моральные обязательства перед собой. Первое. Не делай слишком резких движений! Ибо что такое Балтика? Крохотная веха на твоем жизненном пути. Максимум на три месяца, пока бушует весенне-летняя путина. А потом половину судов, хочешь не хочешь, снова направят в океан. И, естественно, «Бирюзу». Второе важное соображение: Дина…

— Дину оставь.

— Дину оставишь ты. После женитьбы, естественно, когда поймешь, что любовь к Дине — узы, и попытаешься их разорвать. Будешь завидовать мне, разведенцу и отныне вечному холостяку. А пока тебе надо завоевать ее. Дина в Мурманск не поедет ни за что. Этим исчерпываются твои моральные обязательства перед собой.

— Допустим, дорогой сэр. А чем, скажи на милость, я обязался перед тобой?

Шарутин соскочил с валуна и молитвенно сложил руки на груди.

— Леонтий! Я тебе сейчас, как наши славные предки бывало на духу… В тебе единственная моя надежда! Ты мой якорь опасения! Спасательный круг, кинутый в бушующую пучину, где я тону! Могучая боцманская рука, ухватившая меня за портки в минуту, когда я полетел через фальшборт! Ты…

— Нельзя ли покороче, синьор?

— Не перебивай! Я настроился на длинное излияние.

— А у меня нет настроения слушать длинные речи.

— Повинуюсь! На «Бирюзе» все твои штурманы — с дипломами дальнего плавания. И в отличие от тебя, народ приличный, поведения степеннейшего. Им, конечно, обидно менять океан на Балтику, да и заработки не те, сам понимаешь. Не может быть, чтобы кто-нибудь не выпросился на дальний промысел. Значит, место освободится. А свято место пустовать не должно. Ты лишний раз подтвердишь это, пригласив меня к себе в штурманы.

— Неужели у тебя нет более верной перспективы выйти в море, хотя бы в ту же Балтику? — с удивлением спросил Карнович. — На такой неверный шанс ставишь, как бегство одного из моих штурманов!

Лицо Шарутина омрачилось. Он снова сел на валун.

— Видишь ли, — сказал он. — Положение мое не похоже на твое. Ты — молодой капитан, будущая знаменитость, так все твердят. А что я?

— Ты хороший штурман.

— Кто это знает? Только Доброхотов да Новожилов, с ними я плавал. А другие не верят. Для промысловиков я поэт, ради солидности называющий себя еще и моряком. Литераторы же считают меня моряком, от нечего делать пописывающим стишата. Понимаешь мою трагедию: у моряков — поэт, у поэтов — моряк! Никакой, короче, солидности.

— А кто ты, и вправду: моряк или писатель?

— И то, и другое. Без моря мне нет поэзии, без стихов нет моря. Я должен сидеть на двух стульях, таково мое предначертание свыше, то есть от природы. Штурманский диплом мой видел? С отличием! Заочно занимаюсь сейчас в литературном институте. Тоже одни пятерки. А кто это знает? Кто понимает? Шалва этот… «Вам лучше поработать на берегу! Больше будет времени для литературной деятельности!» Каково, а? Нет, Леонтий, вся моя надежда — ты. Выручай. Я взял курс на твою «Бирюзу». Всеми морскими дьяволами молю — не бросай своего судна!

Капитан размышлял.

— Пожалуй, ты прав. Есть еще одно обстоятельство. Через три месяца у меня будет выплаван полный ценз капитана дальнего плавания. Тогда я и поставлю вопрос — либо, и вправду, дальнее плавание, либо будьте здоровы, отчаливаю от вас. Лето похожу по Балтике, так и быть. И если освободится место штурмана, первый кандидат — ты. Теперь, извини, спешу.