Алексей Бондин - Ольга Ермолаева

От него пахло водкой и помадой. В толпе парней кто-то передразнил, чмокнув губами, и крикнул:

— Яша, взасос...

Ольга убежала на место, но спохватилась и стала выводить девушек. Яша долго ее мучил: топал, пренебрежительно отвертывался, щелкал каблуками по-военному. Ольга вывела Афоню. Яша неуклюже расшаркался перед Афоней и проговорил:

— Позвольте вас, барышня, пригласить.

В комнате пробежал смех.

Ольга не следила за игрой. Она тихо разговаривала с Гальцовым. Но ее снова позвали. Столбиком стоял опять Яша. Он и пригласил ее. Она встала на его место. Теперь она освоилась и смелей поглядывала по сторонам. Ей подводили парней, она протестующе топала. Яша шутливо ворчал:

— Ишь ты, растопалась... Знаю, знаю я кого тебе нужно. Сейчас приведу.— Он осмотрел комнату и вывел Гальцова.

— На, возьми.

Ольга взглянула на Гальцова, плутовато улыбнулась и громко топнула.

— Вот тебе раз,— Яша развел руками.— Так кого же тебе, а? Не знаю... Эк-то, пожалуй, все подметки истреплешь. Ага-а... Погоди, я тебе сейчас найду кавалера... Приведу.— Он скрылся из комнаты, немного погодя привел Ермилыча. Тот упирался и умоляюще говорил:

— Да что ты, Яков, с ума ты спятил.

— Пойдем, пойдем, не рыпайся.

В комнате пробежал сдержанный смех. Яша поставил Ермилыча перед Ольгой.

— Привел. Этого нужно?.. Самого что ни на есть лучшего.

В комнате стало тихо. Ольга ласково взглянула на доброе растерянное лицо Ермилыча и со смущенной улыбкой приблизилась к нему.

Ермилыч дрогнувшим голосом проговорил:

— Ох ты, золотко мое!

Он утер губы рукавом, расправил усы. Ольга обняла его и припала к его губам.

Яша закричал, хлопая в ладоши:

— Браво!.. Би-ис!..

Ермилыч встал у стены. Глаза были влажные. Он взглядом счастливого человека смотрел на Ольгу. А та подошла к Афоне и взяла ее за руку. Афоня поморщилась и, высвободив руку, тихо, капризно сказала:

— Не пойду я...

Ольга шопотом сказала:

— Как тебе не стыдно... Не уважаешь людей.

Тогда Афоня нехотя подошла к Ермилычу. Он топнул.

— Ай, Ермилыч,— послышалось в стороне.

— А раз ей неохота старика целовать, я тоже...

Ольга вывела маленькую черноглазую девушку.

— Ты уж не сердись на меня, на старика,— сказал Ермилыч, подходя к ней.— Я тут не виноват. Я ведь тоже был когда-то такой же молоденький, как вы. Ну, поцелуй как-нибудь, я и уйду.

Девушка охотно обняла Ермилыча. Ольга стояла возле них и улыбалась. Ермилыч посмотрел на нее и с дрожью в голосе сказал:

— А тебя, мое золотце, я до смерти не забуду.

На этом закончилась игра в столбики. Люди смешались, встали в круг. Ольга шла рядом с Гальцовым. Она трепетно сжала его руку и тихо спросила:

— Вы не сердитесь на меня?..

— Наоборот, я любовался... Молодец!

Вокруг них пели:

Кто-то недалеко от Ольги визгливо пел, неприятно вторгаясь в стройный хор мужских и девичьих вольных голосов:

Рябая, сухолицая девушка ходила в ряд с высоким парнем и деловито пела, широко разевая рот:

Гальцов встал против Ольги, поклонился ей и запел приятным мягким баритоном:

Видя, что все девушки отвернулись от своих кавалеров и горделиво выступают вперед, Ольга тоже отвернулась от Гальцова и, лукаво улыбнувшись, пошла от него прочь. А хор мужских голосов подхватил:

И снова дружные голоса девушек влились в хор:

В руках парней появились носовые платки. Некоторые из них свили жгутом свои платки, а другие завязали на концах платка узлы. Они начали бить платками своих девушек и запели:

Круг смешался. Девушки с хохотом и взвизгиванием отвертывались от ударов. Ольга тоже ощутила на плече несколько мягких ударов платка. Так же, как и все, она повернулась к Гальцову и взяла его за руку. А голоса поющих поплыли дружной песней:

Ольга не заметила, как в играх и песнях прошла ночь, тихонько подкралось утро; оно робко заглянуло в окна сначала мглистыми сумерками, а потом брызнуло лучами радостного летнего солнца и заиграло на стеклах окон багряными бликами. Она только сейчас вспомнила строгий наказ — «не ходить до ночи». Ольга заторопилась домой.

— Уже?.. — с сожалением проговорил Гальцов.— Побудьте еще, потанцуем, поиграем.

— Ой, нет, Григорий Николаич. Боюсь попадет от мамы.

Она нашла Афоню и позвала ее домой.

— Иди, пожалуйста, я тебя не держу,— сухо ответила та.

Ольга с удивлением посмотрела на нее.

— Ты что это вдруг надулась?

— Ничего не надулась,— сказала Афоня и ушла.

— Я вас провожу,— предложил Гальцов.

Легкой прохладой дышало июньское утро. Где-то у края селения в лазури чистого неба звенел жаворонок. На задворках домов перекликались петухи. Вдали играл рожок пастуха. В соседней улице играли на гармошке и горланили разухабистую песню. Гальцов взял Ольгу под руку. На нем была фетровая серая шляпа, в руках трость.

Ольге не хотелось говорить, а хотелось молча идти, ощущать прикосновение руки Гальцова и думать о чем-то без конца.

Впрочем, она не знала, о чем нужно говорить. И Гальцов шел задумчивый. Только после долгого молчания он сказал:

— Хорошо, ведь, провели время?

Ольга вдруг расхохоталась.

— Над чем вы?

— Да я вспомнила Ермилыча.

— Хороший старичок Стафей Ермилыч. Ему уже за шестьдесят, а душа у него юная. У вас очень хорошо с ним вышло. Я вас, Оля, уважаю за это. Пришла озорная, но благородная мысль.

Ольге не нравилось «вы». Она чувствовала, что это слово кладет между ней и Гальцовым грань. Он, будто угадывая ее мысль, сказал:

— Слушай, Леля. Давай бросим это «вы»: мне оно не нравится.

— Мне тоже,— призналась Ольга.

— Вот и хорошо... «Ты» как-то сердечнее. С ним чувствуешь возле себя друга.

Коротким показался Ольге путь к дому. Не доходя до дома, она приостановилась и, подавая Гальцову руку, проговорила: