Алексей Бондин - Ольга Ермолаева

— Идите в контору, там и требуйте. Что вы ко мне пристаете? Не выплатят — в суд подадите. Только вряд ли, бабы, чего выйдет.

— Почему-у?

— Да очень просто,— дружелюбно отвечал Евсюков.— Вы ведь не на постоянную работу были приняты, временно, поэтому самому для вас другие правила.

— А книжки? — в книжках-то, поди, толком сказано.

— Мало что. Они вам выданы для того, чтобы вы знали свой заработок.

— Значит, и концы в воду?..

— Не знаю.

— Ну, так что ж, бабоньки, пойдемте,— обратилась Маша к женщинам. — Может быть, найдем правду... Ты хоть скажи нам, господин Евсюков, с чего это так?..

— С того, что в прокатных цехах четыре стана встали. Я вам толком сказал.

— Вот оказия, вот беда какая... Ну, так прощайте, девчонки,— обратилась Маша к девушкам.— Верно нам, старухам, здесь не место. Верно на могильник, а то суму надевать.

В казарме осталось несколько девушек.

— Ну, девки, на место... Проваландался с этими... — крикнул Евсюков.

К обеду Евсюков явился пьяненький, развязный, веселый. Рассыпая прибаутки, он переходил с платформы на платформу, заигрывал с девушками. Залез на платформу, где работали Ольга и Афоня.

— Ну, как дела, недотроги?

Подруги молча сбрасывали дрова. Евсюков подошел к Афоне и будто случайно тронул ее. Она отстранилась. Он снова задел ее.

— Не лезь! — строго предупредила Афоня.

Но десятник не отставал. Внезапно он схватил Афоню, подмял под себя и принялся щекотать. Афоня вырвалась из его рук, схватила березовый кругляш и грозно замахнулась на десятника.

— А ну, ударь, — нагло улыбаясь, сказал Евсюков.

— И тресну.

— А ну, тресни...

— Надоел ты мне, постылый. На!..

Она взмахнула поленом, Евсюков шарахнулся, было, в сторону, но не успел увернуться, и кругляш крепко ударился об его загорбок.

— А, так ты вот как?..— злобно крикнул Евсюков. И хотел выхватить полено у Афони, но та скользнула в угол платформы и снова грозно замахнулась.

— Только подойди, подлый, разнесу твою голову.

— Гадина!.. Вон с работы! — красный от злобы, крикнул Евсюков.

Афоня бросила ему под ноги кругляш и соскочила с платформы.

Весь этот день Евсюков сердито бегал возле вагонов и кричал на работниц, пересыпая свою брань отборными словами.

Афоня больше не показывалась на заводе.

Прошло три дня. Ольга пошла навестить подругу, но дома ее не застала. У окна сидел дядя Лука и чинил старый растрепанный, весь в заплатах, валенок. Старик еще больше одряхлел. Иссохшие руки его тряслись. Он с трудом попадал толстым кривым шилом в то место, где нужно было проткнуть подошву. Только глаза его были прежние, любопытные, как у сороки. Он улыбнулся, увидев Ольгу.

— Проходи, садись, Ольга Савельевна. Гостьей будешь. Афоньку пришла навестить? Нету ее.

Из кухоньки выглянула тетка Арина и скрылась.

— Ну, как живешь, милая?..— выковыривая из подошвы валенка старую дратву, спросил Лука.— А я вот к зиме припасаюсь. Пословица говорится, зимой готовь телегу, а летом — сани. Вот и я себе сани готовлю.— Он поднял валенок с загнутым вверх тупым широким носком... Думаю еще, что зиму-то проживу. А весной, может, смерть придет.

— Не стоит, дядя Лука, о смерти говорить.

— Кому не стоит, а мне-то уж пора. Молодой говорит о жизни, а мы — старые, о смерти. Там ведь покойней будет. Лежи, себе, почивай. Да вот не умираю. Торчу без проку на земле. Где-то забыла меня смерть. Верно, у нее сейчас дела много на войне. Там, должно быть, интересней; там молодые умирают да сильные, а мы — старое барахло— для нее верно не так-то... Успеет, мол, никуда не денется. В последнюю очередь.— Лука засмеялся дребезжащим смехом.— Теперь на все очередь... Слабенького всегда оттеснят назад. Ну, вот и меня тоже молодые взад оттеснили. Заняли первую очередь, умирают, а я живу... хе, хе, хе.

Было грустно слушать речь старика. Ольга не знала, что ему ответить на это. Молчала. Слышно было, как за тесовой перегородкой ходила, тяжело ступая, тетка Арина, постукивала горшками.

— Что хоть стряслось с Афанасьей на работе? Скажи. Она нам не говорит. Пришла в ту пору сердитая, ничего не сказала и ушла. И не работает сейчас.

Ольга нехотя рассказала, что случилось. Лука покачал головой, Арина выглянула из кухни.

— Дура... Да больно-то нужно... Играй, от этого ничего не сбудется.

— Э-э-э, Арина. Не так надо понимать,— сказал Лука и погрозил ей шилом. — У каждого человека свои повадки. Она девушка. Да-а... Вот каковы дела-то, Ольга Савельевна. Трудно... Нам, старикам, трудно, а бабе еще трудней. Кабы она парень была, а то девка... На парня с одной стороны сыплются беды... Гни коробку, а ежели не под силу, убирайсь. А девка вдвое: гни коробку и ублажай еще каждого там десятника. Если не хочешь,— убирайсь. Жизнь-то как составлена... Я думал в спокое умру, с сытым брюхом. Афанасья на работе. Нет, нет и притащит денег. Расстановка: и хлеба купить и все... Хотя и мала чаша наша, а все же наполняться начала... М-да... А вышло не так. Эх! — Лука сердито воткнул шило в подошву валенка.

— Надо было вести себя как полагается,— язвительно сказала Арина.

— А ты иди-да, да веди.

— Я не свычна. У нас не было в заведении этого.

— Не было?.. Так ты и замолчи... Тебе все не ладно, все нехорошо. Афонька пошла на завод работать — не ладно. А когда она стала тебе подтаскивать рублевки да трешницы, ты и того — примолкла. Она, бедная, с утра до вечера пластается там, а ты по дому прибираешься, лапки на окошко, морду за окошко и сидишь, как сыч, да семечками забавляешься. К этому ты, наверно, свычна, это у вас в заведении? Теперь ушла девка с работы, тебе опять нехорошо. А ты вот иди-ка, да и поведи себя там как полагается.

Арина сердито хлопнула дверью, вышла из избы. Ольга впервые услышала ропот из уст Луки и была рада, что он, тихо и не страшась, сказал Арине правду.

Ольга ушла, не дождавшись Афони. После того она несколько раз заходила к ней, но никак не могла ее застать. Тетка Арина пренебрежительно говорила:

— А кто ее знает, где она шатается. Не говорит она нам куда и зачем пошла. Своенравный человек.

Поздней осенью Ольга узнала, что Афоня живет где-то в людях. Но где, так и не добилась. Этой же осенью умер и дядя Лука. Он умирал так же тихо и безропотно, как и жил. За два дня до смерти Ольга видела его. Он лежал уже в постели.

— Ну, должно быть, и за мной, Ольга Савельевна, смерть пришла, требует. Пора... На том свете, верно, ищут меня с фонарями, а я все еще здесь прохлаждаюсь.

Потом он тихо заплакал.

— О чем, дядя Лука? — спросила Ольга.

— О себе, о жизни нашей... Обидно... Пока силен был, нужен был, а как состарился — никому... Только вот ты... Не забываешь. Афоня такая же несчастная... как все мы. Ох!.. Не знаешь ты ничего... Хоронить-то придешь?

— Да ты не умрешь еще.