Анна Караваева - Родина

«И везде-то он, желтокожий, поспеет…» — с завистью подумал Тербенев.

Выйдя из последнего барака, Алексей Никонович направился к машине задами стройки. Он боялся с кем-либо опять встретиться и, приближаясь к своей машине, воровато свистнул шоферу.

Алексей Никонович возвращался к себе в плохом настроении. Было тяжело и стыдно, что не осмелился произнести собственную фамилию, — хотя, конечно, его бранили жалкие и несчастные люди, выбитые из колеи. Его просто «подвели под этот позор», взвалив на его плечи дела и хлопоты, «не предусмотренные» его специальностью.

«Пусть парторг сам всюду поспевает, где уж нам такими дошлыми быть? В конце концов, я еще молодой, мне надо помогать, меня учить надо!»

Как всегда, при этой мысли Алексей Никонович почувствовал себя менее виноватым: да, вот на это именно и намекнет он завтра в своем рапорте директору и парторгу: «Да, да, учите меня, молодого, больше помогайте мне!»

Он даже чуть-чуть повеселел и загляделся на тоненькую девичью фигурку в сером пальтеце, которая осторожно переходила через залитое дождевыми потоками шоссе. Он узнал ее.

— Товарищ Челищева! — обрадованно крикнул Алексей Никонович, распахнув дверцу машины. — Разрешите подвезти вас?

Соня, поколебавшись, все-таки села рядом с Тербеневым.

— Куда прикажете завезти, товарищ Челищева? Где вы живете?

Она сказала где, сдержанно поблагодарила и стала смотреть в окно. И бледненькая, с опущенными устало ресницами, она еще больше понравилась Тербеневу и растрогала его.

«Сироткой живет!» — подумал он и ласково промолвил:

— Меня, простите, очень заинтересовало: вы, оказывается, готовились стать пианисткой?.. А теперь вы на электросварке…

— Так я захотела.

Она отвернулась и засмотрелась в окно.

«А жить-то ей трудно! — догадался Тербенев с нежным уважением к ее твердости. — Он оглядел ее старенькое серое пальто и вдруг почувствовал нетерпеливое желание снять его с этих хрупких плеч и закутать ее в новое, мягкое и красивое пальто. — Только бы она разрешила мне это, я бы из-под земли достал!»

Ему все сильнее хотелось заботиться о ней, чтобы заслужить ее ласковую улыбку.

— Простите… — начал он опять, желая одного — только бы она взглянула на него. — Простите… все-таки скрывать не приходится: электросварка никогда не считалась женской профессией, да еще сварка корпуса танка. Может быть, вы решили так под влиянием трудных обстоятельств?

— Трудности сейчас у миллионов людей, — кратко сказала она, продолжая смотреть в слезящееся дождем окно.

— Но женская сила…

— Не меньше всякой другой: сколько девушек сейчас на фронте!

— Допустим, — согласился Тербенев, простив ей резкий тон. — Допустим, что физически вы даже сильны… но разве не жаль, когда талант пианиста…

— А откуда вы знаете, есть у меня талант или нет? — и она обратила к нему сердитые, большие глаза. — По-моему, взрослый человек сам знает, что для него в данный момент самое лучшее.

Простив ей и это, Тербенев снисходительно улыбнулся:

— Что же для вас сейчас самое лучшее?

— Делать вещи, которые делают на военном заводе! — гордо и жестко сказала Соня. — Спасибо! Уже подъезжаем.

— Разве? — изумился он упавшим голосом. — Но ведь крыльцо вон где… можно подъехать прямо к ступенькам… разрешите…

— Нет, спасибо! Я хочу сойти здесь, — повелительно сказала девушка, распахивая дверцу.

Алексей Никонович растерянно проводил взглядом стройную фигурку Сони, перепрыгивающую через лужи.

— Ишь, какая гордая… — простодушно сказал шофер, словно подлил масла в огонь.

— Назад, к заводу! — крикнул Алексей Никонович и с грохотом захлопнул дверцу.

Горло его вдруг стиснуло, как перед слезами. Кровь застучала в висках, будто от угара; гнев, обида и разочарование кипели в его груди. Его охватило бешенство. Как? Эта девчонка посмела насмехаться над ним, посмела унижать его своим пренебрежением?

Со стыдом Тербенев вспомнил, как мечтал о ней, как готов был все прощать ей, как хотел заботиться о ней… а она?

«Дерзкая, наглая, неблагодарная тварь!» — кипел он, задыхаясь от бешенства и тоски.

Дождь хлестал в окно, из-под колес взметывались грязные фонтаны воды, машину качало и бросало, как и его бедную, оскорбленную душу. Забывая о том, что девушка ведь никак не могла знать, как красиво и нежно он мечтал о ней, Тербенев шептал, как одержимый:

— Так вот ты какая… неблагодарная, бесчувственная!

Войдя к себе в кабинет, он запер дверь на ключ и упал в кресло. Секретарша постучала к нему.

— Что? — почти рявкнул он.

— Извиняюсь, Алексей Никонович… Шофер спрашивает: поедете вы еще куда-нибудь?

— Нет!

Два раза подолгу звонил телефон, а Тербенев все сидел, как прижатый, в своем удобном плюшевом кресле… Шофер! Да, вот еще о ком он забыл: ведь этот простоватый парень был свидетелем того, как молоденькая работница дерзко отвечала заместителю директора. Он говорил с ней добрым и заботливым тоном, а она третировала его!

«И ведь не боялась при этом, что оскорбляет в моем лице все заводское начальство! Уж лучше бы она боялась и пусть бы даже притворялась, что ей приятны мои слова, — по крайней мере, у посторонних не было бы впечатления, что начальство, так сказать, оскандалилось в своих притязаниях сделать что-то приятное для этой маленькой дряни! Так нет, она даже на несколько минут не захотела притвориться… Ну для виду хотя бы, из вежливости, черт возьми… а просто грубила и отворачивалась от меня…«Да как она посмела так держаться со мной, как посмела?!»

Далее мысли Тербенева понеслись по уже установившемуся порядку:

«Понятно, почему она посмела: Пластунов покровительствует ей! Говорят, что он часто запрашивает сведения о работе учебной бригады электросварщиц… видя в них бу-ду-щее… ха, ха… Как это я проморгал момент, когда эти бабы сорганизовались? Они еще ничего пока не сделали путного, а о них уже шумят, в многотиражке эту Челищеву похвалили за ини-ци-а-тиву, черт бы ее побрал!.. Вот девчонка и задрала нос, вот она уже и дерзит, море ей по колено… подумаешь!.. А этот тряпка начцеха Ефим Палыч, наверное, умиляется, что в его владениях объявилась столь многообещающая бригада. Вот я тебя прижму к стенке, толстячок, ты у меня запоешь!..»

Все окружающие Соню Челищеву казались мнительному Алексею Никоновичу в сговоре с ней, в самом отвратительном сговоре против него. Эта Челищева, интеллигентная девушка, дочь инженера, конечно, умнее и дальновиднее «простеньких заводских комсомолок» (как мысленно тут же окрестил он лесогорских девушек), а известно: кто умен, тот не может не быть пронырой. Эта Челищева, конечно, пронюхала, что между Алексеем Никоновичем и руководством завода отношения натянутые…