Анна Караваева - Родина

«Разве ж это только танки? — сказал вчера Нечпорук, встретив меня около газетной витрины. — Это ж и мы сами, товарищ парторг… Це ж наши руки, наши сердца, месть наша проклятым захватчикам!»

А Ланских на днях писал в многотиражке:

«Надеюсь, уж не так долго осталось ждать, когда прочту, что наши танки вошли в Берлин! Сталинград — начало смерти для фашистской мрази, мало кто из этих выродков уползет обратно!»

Его высказывания помещены сегодня в областной газете, и выглядит все это, право, полновесно и показывает глубочайшую уверенность нашего рабочего класса в своей могучей силе. Тут же Ланских дает обещание, что его бригада к новому, 1943 году даст триста процентов плана, и я уверен, что даст: оба они с Нечпоруком, его сменщиком, уже дают сейчас скоростными плавками 285 процентов плана. Ланских и Нечпорук — это вообще вожаки в своем цехе, особенно Ланских. Очень тебе советую, товарищ будущий парторг, опираться на людей, подобных Ланских — это подлинный рабочий-интеллигент, который, как повелось за это время говорить, «делает политику в цехе». Этот человек так вдумчиво и верно любит свой труд, свою специальность «художника металла», что никакими силами его не оттащишь от печи. Недавно новый начальник механического цеха Артем Сбоев полушутя завел было разговор о том, что Ланских «можно было бы выдвинуть на более высокий заводской пост», — в ответ наш мастер скоростных плавок даже побагровел от негодования: «Прошу и в шутку и всерьез такие разговоры оставить! Краше моего сталеварского места для меня на свете нет!» Конечно, производство чрезвычайно выигрывает, что такие политически и культурно развитые рабочие-интеллигенты, как Ланских, стоят у печи, у молотов, у электросварки. У кузнецов, например, найдешь таких вожаков, как мастер Иван Степанович Лосев, и таких бригадиров, как Матвей Темляков и Никифор Сакуленко; в механическом в вожаках идет также и молодежь: Игорь Чувилев и все его соратники. В цехе электросварки десятки людей ровняются по первой женской бригаде Сони Челищевой…»

На этой строке рука Дмитрия Никитича задержалась. Тонкое девичье личико с большими серыми глазами мелькнуло перед ним. Русые, в виде овальных петелек, косички раскачивались вдоль бледноватых щек. Он вспомнил Соню Челищеву такой, как увидел ее в первый раз, пораженный неуловимым сходством ее облика с покойной Еленой Борисовной, — может быть, потому, что Соня сидела тогда за роялем и играла Шуберта? Он видел ее взгляд, то детски-изумленный, то вспыхивающий беглой веселостью, то замкнуто-печальный взгляд много пережившего человека. Ее темные ресницы тогда показались ему мокрыми и даже чуть слипшимися от слез, которые она как будто успела украдкой смахнуть. Ее неяркие губы нежного изгиба, чудилось, таили в себе давнее горе и словно боялись улыбнуться с той нерасчетливой радостью, на которую способна только юность. В ту минуту он ее пожалел: «Как она хрупка еще, а ей приходится одной решать за себя нее вопросы жизни!» Потом Соня вспомнилась ему уже понемногу оживающей под влиянием успехов ее бригады, и серые глаза будто смотрели прямо на него, и в глубине их лучистых зрачков вспыхивали искорки, понятные только ему. Вдруг он очень ясно представил себе, как Соня, сияя робко и нежно лучащимися глазами, идет к нему и обнимает его тонкой, легкой рукой.

«Что это… что? — подумал Пластунов и ужаснулся картине, которая представилась ему. — Я начинаю забывать Леночку… мою Леночку?..»

«Сегодня, 22 декабря, мы отправили телеграмму в обком: завод выполнил 268 процентов государственного плана. Потом весь день несмолкаемо звонили к нам из области, главным образом — корреспонденты областной печати, а также и центральной. На душе с каждым днем все легче, и можно дышать полной грудью, как будто действительно выходишь из ямы на белый свет. Пришлось и мне принять двух молодых журналистов. Ребята пытливые, но торопыги: «Расскажите в кратких чертах… технические достижения… работа агрегатов, станков, проценты…» Я ответил им: нет ничего яснее и убедительнее наших цифр, но пусть товарищи корреспонденты узнают живую историю наших более чем двух с половиной выполненных норм: пусть поговорят с бригадами Ланских, Нечпорука, Чувилева и многих других; пусть почувствуют, как день ото дня крепло и охватывало собой все звенья заводской жизни это неукротимое движение роста, когда люди шагают одним широким фронтом труда. И мощь его такова, что даже все отсталое, лежащее на земле, как сухой лист, поднимается, увлеченное этим ветром движения, выпрямляется, наливается соками жизни. Как, например, работает сейчас Никола Бочков — приятно смотреть! Человек как будто помолодел, в голосе появились уверенность и гордость. Долговязый Журавлев теперь его немного побаивается, хотя сам уже заметно поднялся и уже ни в «бурых», ни в «черных» не числится. А толстяк Семен Тушканов вчера сказал мне:

«Да, надо по жизни жить, а не по своей губе. Ты себе думаешь, что, пожалуй, тебя и не заменит никто, ан, нет, не так оно выходит: старый дуб трухлявится, а молодой рядом лист пускает!»

Вчера мы приняли кандидатом в члены партии сталевара Александра Нечпорука. Речь его, искренняя, порой с украинским лукавым юмором, заключала в себе выраженные в несколько наивной форме, но верные и содержательные мысли:

«Мастерство мое, руки мои, а сам я тот да не тот: чую в себе перемену большую. Когда человек в теплой хате сидит да хлеб с салом кушает — так это одна картина. А когда пришлось человеку на улице да под грозой очутиться, да ни тебе тепла, да ни тебе сала, — вот тут совсем у него иное выражение лица будет, и походка, и настроение!.. Что говорить, война большую хмару несет человеку! Но ежели бы у меня, к примеру, та хмара душу съела, не стоял бы я тут перед вами и не принимали бы вы меня в партию!»

Что чернее, что хуже «хмары» фашистского нашествия, а не съела та хмара нашей души! Вот отсюда все и идет!.. Сколько, например, уже писалось о технике военного времени, о новаторстве, о высоких темпах, а изначальное зерно всего этого именно в том, что душа наша оказалась сильнее «хмары». Собственно говоря, это и есть самое драгоценное из того, что мы называем опытом войны.

«Далеконько еще до красного дня!» — вздохнет иногда Михаил Васильевич.

Далеконько, а все-таки заглянуть в него хочется. Радость будет большая, но и трудности — по радости. Поднимать из-под пепла ту часть нашей земли, которую разорили и залили кровью фашисты, — это будет, по выражению Артема Сбоева: «Работа до седьмого пота, а разница с нынешней — только что не стреляют!» Сейчас перед нами работа, размах которой кажется многажды выше сил одного среднего человека. Но в коллективе, вдохновленном единой, большевистской волей и сознанием, сила каждого среднего человека просто сказочно возрастает, — так человеческий труд, во имя любви к нашей Родине и славы ее, становится мощным двигателем истории. После войны историческая задача нашего труда встанет перед нами все выше и шире, и мы, опять работая крепко и бессонно, поднимем и ту возвращенную нам битвой мирную эпоху.