Анна Караваева - Родина

— Да, да!.. Мы своими ушами слышали… Парторг с директором разговаривали… — наперебой докладывали оба Игоря.

— Товарищи… какая радость к празднику! — сказала Соня, обводя все лица сияющими глазами.

— Ур-ра-а! Киев на-аш!.. — запела Маня и, схватив друзей за руки, завертела всех в неистовом танце.

Соня, вдруг забыв о всех своих заботах и волнениях, захлопала в ладоши, расхохоталась и закружилась в тесном хороводе.

— Да здрав-ству-ет Ки-ев, сго-ли-ца Ук-ра-и-ны! — хором, зычно, во всю силу грудной клетки, кричали все четверо. — Ур-ра-а-а!

— Ой, стойте, не могу! — задохнулась Соня, смеясь и кашляя. — Ребята, ведь нам надо торопиться в театральный зал.

— А ну, кони добрые… бегом! — скомандовала Маня.

И четверо побежали во весь дух.

В левом углу эстрады, пахнущей свежими сосновыми плахами, бесшумно работал аккуратный старичок в молескиновой блузе, смешно обвязанный серой грубошерстной шалью ручной вязки. Тихонько отдуваясь, он покрывал лаком крышку старого рояля. Соня и Маня поздоровались со старичком. Кто не знал в Кленовске единственного в своем роде «музыкальных дел мастера» Никиту Павловича Дернова? Он настраивал и ремонтировал рояли, скрипки, баяны, гитары, и вообще, казалось, не было на свете музыкального инструмента, которого он не вернул бы к жизни.

— Никита Павлыч, вы устали, разрешите помочь вам, — предложила Соня.

Старичок протестующе замахал руками, выпачканными черным лаком.

— Ни-ни!.. Инструмент к жизни возвращаю я один… И он это чувствует! И будет жить!

Старый настройщик упрямо тряхнул хохолком и, отступив на шаг, полюбовался своей работой.

— Вот смотрите, как же мы, значит, до войны были богаты и избалованы! Помню, настраивал я этот рояль в тысяча девятьсот сороковом году, а мне директор театра и говорит: «Ну, Никита Павлыч, последний раз вы над этой развалиной возитесь, мы из Москвы новый рояль скоро получим!» Действительно, получили… и стащили вот этого старика, — он нежно и сочувственно провел рукой по роялю, — сюда, в подвал. Нет худа без добра, — старик здесь, под разным мусором, хоть и порядком заржавел, но сохранился. На другой же день, как наши вернулись, я заявил товарищу Соколову: «Жизнь воскресла, а я могу предоставить рояль!» Соколов одобрил: «Действуйте!» И вот я за три месяца по струночке, по молоточку восстановил нашего старика… Прошу послушать, как он звучит. Он сел за рояль и ударил по желтым клавишам старыми, узловатыми пальцами. Густой и чистый аккорд гулко проплыл под нависшими сводами подвального зала с длинными рядами простых скамей, пахнущих свежей сосной.

— Еще! — умоляюще сказала Маня.

Никита Павлович заиграл вальс, раскачиваясь в такт и блаженно поднимая белые брови.

— Давай, ребята, хоть сейчас музыку послушаем! — раздался громкий голос.

Это Виталий Банников, держа метлу на плече, пыльный и взъерошенный, вошел в боковую дверь, как всегда предводительствуя гурьбой подростков.

— Шш… не галдите! — сердито зашипела на них Маня.

Виталий подошел вплотную к эстраде и облокотился на нее продранными локтями. Когда настройщик перестал играть и запер рояль, Виталий произнес с жалобной издевкой:

— Ну что же вы, Никита Павлыч, удовольствия нас лишаете? Сейчас только и послушать… а то ведь нашей компании придется на улице торчать, мы же билетов не получили…

Он задирал и гримасничал, глядя на девушек злыми, усмехающимися глазами.

— Здесь, ребята, в этом чудном зале, — он фыркнул, — будут счастливцы сидеть…

— Довольно молоть! — сердито крикнула Маня. — Что, по-твоему, весь город может здесь разместиться?

— Не может, конечно, — бросил Виталий, дернув плечом. — А вот вы обе… — он кивнул в сторону Сони, всем видом своим показывая ей: «А я тебя не боюсь!» — вы обе, однако, билеты получили!

— Билеты получили в первую очередь те, которые план выполнили! — опять отрезала Маня. — Не мешай работать!

Она сердито отмахнулась от Виталия и другим тоном сказала Соне:

— Сейчас скатерть будем расстилать!

— А мы пойдем площадь подметать! — хохотнул Виталий и вдруг, сделав ручкой в сторону девушек, вышел из залы, под дружный хохот всей «неприкаянной команды».

Натягивая и прикрепляя кнопками к столу кумачовую красную скатерть, Маня успокоительно сказала Соне:

— Брось расстраиваться из-за этого закорючки. Эх, даже побледнела вся…

— Он не меня только задевал сегодня, а достоинство комсомола, — дрожащими губами ответила Соня.

— Да черт с ним совсем! — презрительно и беспечно сказала Маня. — Не хочется мне праздничное настроение портить, а то бы я этому задире сказала ласковые слова… Из всего семейства Банниковых только одна Тамара на верном пути…

— Ой, посмотри, Маня!.. — шепотом перебила подругу Соня и оторопелым жестом показала перед собой.

В зал вошла Павла Константиновна, а рядом с ней шел Виталий Банников. Приостановившись, Павла Константиновна о чем-то спрашивала его, а он, обратив к ней худенькое, детски-покорное лицо, что-то тихо отвечал. Потом Павла Константиновна покачала головой, опять что-то сказала Виталию и материнским жестом пригладила ему волосы.

Соня, пораженная этой неожиданной сценой, в полном смятении встретила устремленный на нее ласковый взгляд Павлы Константиновны.

— Вот, дорогой наш комсомол, — мягко и неторопливо начала Павла Константиновна, как почудилось Соне, не замечая растерянного ее молчания, — особенно вам, заводским людям, просто непочатый край работы с такими вот, как Виталий Банников.

Она кивнула в ту сторону и удивленно пожала плечами:

— А он уж исчез!

«Исчез потому, что не хочет подойти ко мне!» — с горькой обидой подумала Соня.

— Я вас давненько не видела, милые мои, — сказала Павла Константиновна и, по давней своей учительской привычке, положила сухонькие, легкие руки на плечи девушек. — Ну, рассказывайте, как вы живете?

Павла Константиновна спрашивала, глядя на своих бывших учениц внимательными темнокарими глазами, выражение которых девушки с первых своих школьных лет умели распознавать.

Соня, отвечая на вопросы, старалась добросовестно рассказать как о самом важном и интересном, так и о разных мелочах заводской жизни. Но она заметила, что глаза Павлы Константиновны щурятся и помаргивают.

«Она поняла, что я что-то скрыла от нее», — подумала Соня, и смутное чувство недовольства собой, обида на Виталия, забота о чем-то не сделанном ею — все это, как глухая боль, приступило к сердцу.

— Что с тобой? — озабоченно спросила Павла Константиновна. — Не простыла ли ты?

— Нет, Павла Константиновна, это просто так. Мы сегодня завертелись немножко… — сказала Соня, опустив глаза.

— Ну, ну! — улыбнулась Павла Константиновна. — Ты заходи-ка ко мне в горком почаще. Поговорим по душам.