Анна Караваева - Родина

— Да, я тоже думаю, что оттягивать не следует, — сказала Соня.

— Очень рад, — быстро произнес Артем. — Очень рад!.. Да, путь один: делать, бороться!.. И знаете что? Вспомним, что и на Лесогорском заводе мы боролись за новые методы самым прямым путем: ломали старые, отжившие нормы и расчищали дорогу новому! Если новое проверено, если показало себя на опыте, двигай его в жизнь, немедленно, оперативно, — иначе ты бессовестный человек и последний дурак!.. Извиняюсь, Софья Евгеньевна, я словно раскаляюсь от таких вещей… Да что! Вы ведь, поди, помните, как за свою бригаду боролись в Лесогорске?

— Конечно, помню.

— Небось, приятно вспомнить, что действовали решительно, а не спускали дело на тормозах, верно? Да и разве первый день спорим мы с Челищевым? Авось нынче больше толку выйдет.

Артем прошелся из угла в угол своего тесного и холодного кабинета, отгороженного застекленной до половины стенкой от еще пустого сборочного цеха, потом широко улыбнулся и решительно тряхнул головой:

— Я твердо уверен в успехе чувилевцев и, конечно, еще доживу здесь до приятного дня, когда неверие товарища Челищева будет посрамлено победой новаторов…

Артем осекся, увидев бледное лицо Сони.

— Ничего, Артем Иваныч, ничего, — устало проговорила Соня. — Решение может быть только это…

— Верно ведь? — обрадовался Артем. — Эх, когда страсти разгораются, поневоле забываешь, кто кому родственник!

Выйдя из кабинета главного инженера, Соня в коридоре столкнулась с Пластуновым.

— Что с вами, Соня? — спросил он, здороваясь и пытливо вглядываясь в нее. — Вижу, что-то случилось. Может быть, я вам помогу чем?

— Да… — прошептала Соня.

Когда оба вошли в маленькую комнатку партбюро, Пластунов подбросил в печурку несколько сухих поленьев, которые скоро громко защелкали.

— Через две минуты здесь будет тепло, — тоном радушного хозяина произнес Пластунов. — Снимите ваше пальто, Соня. Вот так. Ну, тепло вам?

— Спасибо, тепло, — невольно улыбнулась Соня.

Дмитрий Никитич спросил ее еще о чем-то, простом и незначительном, и она поняла, что он давал ей время успокоиться немного.

И Соня рассказала ему все.

— Да, вы все поступаете правильно: решение может быть только это, — медленно произнес Дмитрий Никитич. — Вы, как передовые люди, и не могли решить иначе. Не продвигать в жизнь новое, боясь всяческих осложнений и трудностей, или слишком медлить с продвижением нового — это не только антигосударственная практика, это в такой же степени безнравственно: это все равно, что закопать в землю хлеб, чтобы не дать его людям.

— Да, я вполне себе представляю, как это важно… поэтому я и решила поддержать эту борьбу, — ответила Соня и смущенно поправилась: — Ой, как торжественно я выразилась!

— Конечно, это борьба, — просто сказал Пластунов и, что-то заметив в выражении лица Сони, добавил: — Новое нередко в жизнь приходит, как говорится, с болью — и, случается, для обеих сторон. Я понимаю, Соня, — Пластунов понизил голос, — что вам придется труднее всех, но… как друг ваш, — он слегка сжал ее тонкую кисть и тут же отпустил, — я советую: держитесь, держитесь крепче! В борьбе за новое важны не только убеждения, но и твердость. А вашему отцу предстоит… — Дмитрий Никитич приостановился, испытующе взглянув на Соню.

Она спросила тихо:

— Что предстоит… моему отцу?

— Поражение, — ответил Пластунов и посмотрел ей прямо в глаза.

Соня молчала, резко изменившись в лице; она смотрела перед собой остановившимся взглядом, стиснув руки, как от сильной боли. Наконец Соня повторила дрожащими губами:

— Поражение… Дмитрий Никитич, что я делаю? В первый раз в жизни я пошла против отца…

Пластунов немного подождал, пока Соня, по-детски испуганно моргая и беззвучно шепча, не то вспоминала что-то, не то напряженно вдумывалась в только что произнесенные ею слова.

— Соня, — вдруг глухо сказал он, — неужели я ошибся? Вы… жалеете о своем обещании?

Рука ее дрогнула, губы разжались.

— Нет.

Ясное понимание того, что все высказываемое сейчас парторгом исключительно важно, заставило ее окончательно успокоиться.

— Помните, Соня, вы мне передавали содержание вашего разговора с отцом по поводу его обиды на нас, на руководство завода? Вы ему совершенно верно ответили, и вы представляете себе, Соня, что это значит? Два года не быть на производстве, не знать, как далеко шагнула вперед техника военного времени благодаря широкому фронту новаторской мысли…

— Это значит сильно отстать, — докончила Соня.

— В том-то и беда вашего отца, Соня: он все еще живет прошлым — своим прежним положением главного инженера, когда он считался одним из самых видных специалистов города. Николай Петрович рассказывал мне, что у инженера Челищева большей частью все шло гладко… и, наверно, он даже был вполне доволен собой. Вы, конечно, можете продолжать попытки переломить его настроения. Но сомневаюсь, что вам это удастся. Мои наблюдения, например, заставляют думать, что Евгений Александрыч даже как-то закоснел в этих отсталых настроениях. Может быть, вашему упрямому отцу доведется ценой многих тяжелых переживаний прийти наконец к пониманию своей ошибки.

Уже дома, в вечерней тишине, Соня додумывала слова, которые Пластунов сказал ей в заключение их беседы:

— Каждый советский человек только в тех случаях живет подлинно полной жизнью труда и мысли, когда его сознание и опыт всегда находятся в боевой готовности — понять, заметить, освоить новое. Если этого нет, перед всяким членом нашего общества, какой бы высокий пост он ни занимал, всегда может возникнуть трагедия отсталости.

«Трагедия отсталости! — напряженно повторяла себе Соня. — Неужели папа не понимает, что так может оторваться от всех?»

В квартире было тихо, дома была только няня.

— Все сидишь, думу думаешь, ангельска ты моя душенька? — сожалеюще спросила она, войдя в комнату.

— Почему это «ангельская»? — пошутила Соня.

— Болеешь ты душой за большие дела, я ведь все вижу. Что-то, Сонюшка, зол нынче ходит Евгений Александрыч! На Чувилева, на всех верхних парнишек, — няня показала рукой в потолок, — на Артема Сбоева зол и в обиде на них ужасной. И чувилевцам беспокойно, — как пришли, так и жужжат у себя наверху.

— Да у них там спор идет, — сказала, прислушиваясь, Соня. — Я поднимусь к ним.

Появившись на пороге низенькой комнаты с черным квадратом занавешенного окна над балконной дверью, Соня шутливо спросила:

— Что у вас тут за происшествие, ребята?

Чувилев, расхаживавший по комнате, быстро обернулся. Увидев его расстроенное лицо, Соня поняла, что тут не до шуток.

— Да что… — взволнованно вздохнул Чувилев, кивая в сторону Анатолия и Сережи, — раскололись мы во мнениях!