Анна Караваева - Родина

Бой, где он был ранен, огненно-дымным столбом как бы вновь поднялся перед ним — от первого залпа его танка, встретившего осеннюю промозглую зарю у самого края обороны, и до сумерек, когда ни холодный ливень, ни воющий ветер не в силах были даже на краткий срок приостановить ярость битвы.

В каждом слове Сталина об обороне Ленинграда и Москвы ему виделись боевые товарищи, подвиги их на поле боя, которые составляют обычную жизнь и труд войны. «Да, да, мы все быстрее учимся воевать, мы уже опалены войной. Да, товарищ Сталин, завтра мы превратимся в страшную угрозу для врага».

Еще никогда не казалась ему Таня Лосева такой необычайной и красивой, как сейчас, когда думы о фронте, о боевых друзьях, словно обжигающий ветер, налетели на него.

Он тихонько взял руку Тани, еще детски мягкую, с теплой узкой ладонью. Таня подняла голову и, повинуясь внезапному, но всегда точному пониманию внутренней жизни другого человека, которое дается любовью, долгим взглядом посмотрела ему в глаза и улыбнулась. А Сергей прочел в этих синих глубоких глазах:

«Да, нам уже недолго быть вместе, но ничего другого и не может быть, а если бы и было это другое, я не любила бы тебя так, как люблю».

Когда из Москвы донеслась музыка «Интернационала», Пластунов с улыбкой спросил старика Лосева:

— Ну как, Иван Степаныч?

Старый мастер подумал и ответил задумчиво и важно:

— Не забудешь этого всю жизнь. Поднял он нас, Иосиф-то Виссарионович, сколько силы в душу вдохнул!

Костромин, вызванный в Москву перед праздником, прилетел обратно утром пятнадцатого ноября, а в обеденный перерыв встретился с Пластуновым.

— Не обозревайте, прошу, мою скромную особу, Дмитрий Никитич! Я пожелтел, как факир: сегодня на рассвете мы попали в болтанку, а в общем… слетал великолепно! — и осунувшееся лицо Костромина вспыхнуло радостной улыбкой.

Пластунов еще никогда не видел его таким оживленным и говорливым. Костромин много рассказывал о Москве, об ее окраинных улицах и переулках, перерезанных баррикадами, о москвичах, а главное — о встречах с «большими людьми».

Как и ожидал Пластунов, Юрий Михайлович привез из Москвы важнейшие директивы, о которых он хотел бы доложить немедленно руководству Лесогорского завода.

Вечером в кабинете Пермякова, после доклада Костромина, план работы Лесогорского завода был уточнен полностью: танковый конвейер должен был начать свои операции с таким расчетом, чтобы первый эшелон танков со станции новой ветки вышел не позднее пятнадцатого марта 1942 года.

Далеко за полночь еще горели огни в окнах директорского кабинета. Крепкий чай стыл, лиловел в стаканах. Сонная подавальщица принесла новый поднос, но и эти стаканы тоже остыли.

— Ну, начерно, так сказать, все наши мощности подсчитаны. К пятнадцатому марта наши танки поедут на фронт — это дело нашей чести. Теперь остается все конкретизировать… — заключил Пермяков и хмуровато качнул массивной головой.

Было отчего хмуриться, хотя до поры до времени директор не говорил ничего, — может быть, еще обойдется. Его тревожило состояние одной из важнейших мощностей завода — большого пресса. Он был поставлен девять лет назад германской фирмой «Дейч-пресс». Такие механизмы на Урале тогда еще были внове. Но через несколько лет, когда Лесогорский завод уже выполнял ответственные заказы, они уже перестали быть новостью. Более того — лесогорские механики, под предводительством неугомонного искателя «новых путей в технике» Артема Сбоева, не только раскрыли секреты немецкой техники, но и все ловко замаскированные пороки ее и самый главный из них: могучие медные цилиндры оказались не кованые, как полагалось, а литые. Поэтому за прессом постоянно досматривали, придумывали разного рода усовершенствования, следили за ремонтом — и все-таки медному великану не доверяли. По поводу последнего ремонта, как раз перед Октябрьской годовщиной, Артем Сбоев мрачно сказал:

— Все равно сдаст, проклятая орясина!

У Артема было сильно развито, как он сам говорил, «чувство машины». Недаром на заводе его прозвали «главным машинным хирургом». Ему были известны до мельчайшей детали все станки и агрегаты завода, с его «диагнозом» обычно не спорили.

Утром, войдя в прессовый цех, Михаил Васильевич с облегчением услышал тяжелое уханье медного великана. На площадке, откуда спускалась лестница в подземное хозяйство пресса, директор увидел Артема.

— Ну, как дела? — спросил Пермяков, кивая на огромную, на медных столбах, арку пресса.

— Да ничего, — неохотно протянул Артем, вытирая жирные от масел руки. — Как хотите, Михаил Васильевич, но чует мое сердце, что без капитального ремонта не обойдемся.

— Не пугай, Артем Иваныч! — угрюмо пошутил Михаил Васильевич. — Сам понимаешь, такой ремонт сейчас прямо бедствие.

— Знаю, да ведь с ним, дьяволом, иначе настоящей жизни никак не выйдет!

За обедом Михаил Васильевич сидел такой озабоченный, что Варвара Сергеевна не посмела спросить его, куда же он советует ей направиться «помогать общему делу». Еще утром седьмого ноября она объявила ему свое решение. Он спросил только:

— А тебе не трудно ли будет? Годы ведь!

Она ответила:

— Ты меня пока старухой не считаешь. — Потом, подумав, прибавила с понимающей улыбкой: — А без обеда, не беспокойся, сидеть не будешь, — уж я исхитрюсь.

Он усмехнулся:

— Да уж если на то пошло, я и обедать-то прихожу для того, чтобы тебе не скучно было.

Так, с шуткой, они и поговорили на первый раз. Но вот прошла неделя, а дело вперед не двинулось.

Под вечер, встретясь в коридоре с Пластуновым, она решила обратиться к нему. Пластунов с удовольствием выпил у нее два стакана чаю с шанежками, все внимательно выслушал, а кое-что даже записал, и наконец, посверкивая круглыми глазками, сказал:

— Мое мнение — быть вам предводительницей, Варвара Сергеевна. Нет, нет, я без шуток. Все за это: ваш жизненный опыт, характер, уважение к вам людей.

— Что вы, какая же я предводительница? Да разве я подойду?

— Прекрасно подойдете. Видите ли, здесь, в Лесогорске, еще многие молодые женщины и девушки по старинке мирно посиживают дома. Сделаем-ка мы вас председательницей комиссии по призыву на завод жен и дочерей наших рабочих и инженеров.

— Батюшки, да ведь это заседать надо!

— Обойдемся и без заседаний. Для чего у вас в квартире телефон? С кем бы вы из ваших подруг могли побеседовать по телефону, как с будущей вашей помощницей?

— Да что ж, ближе всех мне Наталья Андреевна Лосева.

— Вот вас уже и двое. Начинайте действовать, а мы с Михаилом Васильевичем вам поможем.

— Разве он уже говорил с вами?