Майя Ганина - Избранное

Рядом с домом был мощенный камнями дворик и ступени в сад. Сад оказался маленьким, за ним виднелась улица, на улице торопились люди и проезжали машины. Пахло нефтью. Запаха цветов не было слышно.

Солдат спит впрок, я тоже, едва добралась до своей плацкартной полки, заснула, положив под голову рюкзак, закрывшись плащом. Подрагивала скамья, такали колеса: та-та-та — стык, стык, стык: на каждое «та» отсчитывалось по двенадцать с половиной метров рельсов и восемь миллиметров зазора. Уходили, пропадали для меня навсегда прекрасные места, неузнанные и, может быть, очень нужные люди. Я спала.

Кто-то подергал меня за ногу.

— Сестра, вставать пора! Разговаривать будем…

Мне не понравился тот, кто сказал это. Нехорошее у него было лицо, пьяная ухмылка. Я вскочила. Вдруг человек, лежавший на верхней полке, откинул куртку, приподнялся и громко произнес что-то. Пьяный ответил. Снова потекли гортанные согласные и глубокие гласные — загадочная чужая речь, загородочка, отделяющая один народ от другого. Потом пьяный ушел. Мой заступник улыбнулся, положил подбородок на свешенный локоть, сонно прикрыл глаза своими древними ресницами.

— Опять встретились, — сказал он.

— Я на следующей станции схожу.

Он молча кивнул и продолжал смотреть на меня, улыбаясь. Редкая тень от ресниц падала на его небритые худые щеки, и были неожиданны и не нужны эти прекрасные ресницы на его лице.

Скоро проводник отдал мне билет, я надела рюкзак.

— До свидания… Наверное, уже больше не увидимся.

— Погодите… — Он протянул руку и мягко поправил на моем плече завернувшуюся лямку рюкзака. — Вот… — Он улыбнулся. — До свидания. Желаю удачи. С резиной, с запчастями, с тросом, с соляркой… Со всем.

Он не мог сойти со мной, я не могла с ним остаться. Лучше бы мне не встречать его.

Потом я сошла на большой станции, и вокруг снова был город, огненные дома, шурканье шин по асфальту, неспокойствие воздуха от многих голосов, оттого, что текли смешивающимися, перекрещивающимися, торопящимися потоками те, для кого была создана земля и всё на земле. Но они не в силах были ни замедлить, ни остановить свое движение, даже если бы им очень хотелось этого. Даже если бы это было им необходимо.

1960

Матвей сидел возле приемника, крутил ручку. Мягко плыла стрелка по шкале, колебались и пропадали голоса, музыка, доверчивый шепот. Эти голоса, этот шепот всегда подле тебя, щелкни ручкой — они появятся. Вещей у Матвея было мало, но приемник он везде возил с собой.

Хозяева позвали его ужинать. В этой огромной с широкодощатым полом и массивными матицами избе старики жили только вдвоем. Они были рады квартиранту.

Матвей сел у стола на край скамьи и нарочно долго выбирал кости из рыбы, чтобы меньше съесть.

— Ты, паря, смеле, смеле садись, — сказал старик. — Не обломится. Колонное все. Пил не было ишшо, когда изба та ставилась… Углядел: торцы у бревен рублены, не резаны?..

Сибирь… В речи старика нижегородские укороты, в речи старика казачье шоканье, глаза у старика голубые, российские, скулы — бурятские; смоляные, с малой проседью волосы, — бурятские или, может быть, монгольские? Этот поселочек на тракте, где расквартировалась строящая железную дорогу мехколонна, называется Станок. В степи — станица, в тайге — станок… Сибирь…

Матвей приехал сюда сегодня утром, оформился в мехколонну шофером. У него много специальностей — он и слесарь, и шахтер, и шофер. В тайге он первый раз, хотя поскитался уже достаточно за свои двадцать лет. Он рос сиротой, полубездомным.

Старик говорит легко. Старому труднее молчать о себе, чем молодому. Легко выбалтывает он какие-то не смешные, неинтересные сказки о своей жизни, о тракте. По тракту шли грузы на север, к золоту, старик всю жизнь «при тракте». Сейчас новая железная дорога снимает перевозки. Нет тракта — нет старика. Все было…

— Он бывалый, — поддакивает, слушая, старуха, — и в Иськуте был, в Братским был.. Я, милочка мой, нигде-то не была, окромя тайги. Чашша у нас тут непремозимая…

Не город Братск, не ГЭС, а все еще Братский острог…

Матвей вышел из избы, закурил сигарету. Воздух, протрепетав в осинах, качнулся, потянул за собой белесые пряди.

Похожие старики с похожими рассказами жили вокруг него в детстве и в юности. Он знал о них все.

Кругом были редко разбросаны избы. Вознесенные громоздкими венцами оконца темнели так высоко, будто, кроме своей обычной будничной службы, они выполняли еще особую, военную, как бойницы в крепости. Почерневшие неровные торцы бревен хранили для внуков следы прадедовских мощных топоров.

Речка, удавкой захлестнувшая станок, была маленькая, шумная, она неслась невидимо в пышной чащине купыря и дудника, опетляв зады серой туманной полосой, и немолчный рокоток ее тревожил, нагонял тоску. Внизу зябли в росных сумерках самосвалы и два бульдозера. За речкой — тайга, разваленная пополам новой железной дорогой…

Матвей представил, как старики сидят сейчас в пустой избе и молчат.

«…Едва я в память вошел, санный путь уже был. Тележный стал, как лет восьми сделалси… Грес никаких не было. Ни воровства, ни лжи какой. Наказания потому што были антересней. Вошшик один сташшил на три лошади пушнину, подучили его люди: мол, не расписывасси ты. А Черных дозналси… Спрашиват: ты сдичал, што ли, што ты мне долг не плотишь? И положил отлить ему по двенадцать фунтов чугунные калоши, пушшай он в них в церькву ходит. Внуки его теперь на собрании как станут што говорить, им сейчас, значит: мол, ваш дедушка в чугунных калошах ходил… Ну, молчок…»

Матвей сейчас уже повидал и знает больше, чем все эти старики, которые учат жизни.

Двинулся к путям, там он еще днем приметил вагончик столовой: смалу не любит есть в гостях. Заказал себе четыре лапши с тушенкой и пять стаканов сладкого чаю, сел за свободный столик, быстро съел лапшу и стал пить чай.

— Ого! — сказал кто-то рядом. — Просторный парень! Если он так же работает, это будут пироги!

— Это пироги! — повторил восхищенно детский голос. — Он лапшу — как корабли кит. Помнишь, пап! А потом чай… Она сейчас у него там в пузе плавает…

Обернулся. Увидел ямки на худых щеках, пушисто обрастающую после машинки голову, светлые глаза смотрели на него с восхищением. Рядом он увидел смятое шрамом грубовато-красивое лицо и толстые, натянувшие голенища сапог икры. Это был начальник мехколонны Фролов.

Матвей допил последний стакан чаю и пошел к выходу.

— Если бы он жил в воде, — донеслось вслед, — это для рыбака первая находка: любую наживку сожрет…