Майя Ганина - Избранное

— Ну, перестань! — В тот вечер я была не в духе, а в такие минуты шутки со мной плохи. Кроме того, я не люблю наглых детей.

Он сразу понял это и отошел на прежнюю дистанцию.

— Я работаю, — сухо пояснил он. — Я отрабатываю номер.

— Номер?.. — заворковала Наташка. — Ну, пойди сюда!.. Какой номер, ну, расскажи!

Он опять кинул быстрый взгляд сначала на Наташку, после на меня — и предпочел остаться на прежнем расстоянии.

— Я работаю в цирке.

— В цирке? Работаешь?.. — стала подыгрывать Наташка. — Занятно… Ты был в цирке, тебя водила мама?

— Я работаю в цирке, — терпеливо повторил он. — А у мамы аппендицит, она в больнице, а папа теперь работает на трапециях один.

Это было сказано просто и веско.

— Ну, и что ж ты делаешь в цирке? — поинтересовалась я.

Он перестал кидать мухобойку и подошел близко ко мне.

— Я выхожу с Вяткиным. Вяткин разговаривает и дает мне конфеты. А все смеются.

— Над чем смеются?

— Надо мной.

— И тебе это приятно?

Он пожал плечами:

— Я работаю.

— Между прочим, мы тоже работаем в цирке. — Не знаю, зачем я это выдумала, возможно, мне захотелось поднять Наташкины шансы на успех. К тому же не стоило показывать, что я зауважала его: поняв это, он снова начал бы кидать мухобойку у наших носов. Видимо, его слишком избаловали поклонницы.

— В каком цирке? — Он не удивился, ему, наверное, казалось, что в цирке работает бо́льшая половина человечества.

— В московском.

— Мы поедем в московский цирк показываться. Вот мама выйдет из больницы, и поедем. Вы с чем работаете?

— Она работает с тиграми и гиенами. — Мне все еще хотелось набить Наташке цену, тем более что сама она продолжала заискивающе улыбаться маленькому циркачу. В принципе Наташка не сентиментальна, но дети и белые медвежата могут ее раскиселить вконец. — С гиенами, тиграми и белыми медведями. И вообще она дочка знаменитого… — Я назвала фамилию известной династии цирковых артистов. — Слыхал?

— Да. Ваш отец работал с голубями.

— С кем? — Наташка изумилась с непосредственностью школьницы.

— С голубями… — медленно произнес он, разглядывая ее. — И всё ви врете! — заключил он вдруг, произнося «вы» на одесский манер. Принялся кидать мухобойку, потеряв к нам какой-либо интерес.

Две тетки ушли мыться, мужчина еще не приходил, а дежурная, обратив к нам взоры, со вздохом восхищения кивнула на «звереныша».

— Разговаривает — взрослому не уступит!.. Великим человеком будет, лет через десять газеты о нем будут писать. Да, Сашенька?

Великий человек не удостоил ее ответом. Вероятно, он считал все само собой разумеющимся и не таким уж важным. Он по-прежнему пытался поймать и удержать в равновесии на ладони мухобойку.

— Ты сам врешь. Ты не работаешь в цирке! — Это был ход не ахти какой тонкий, но почти беспроигрышный: просто мне стало жаль мелькнувшего и исчезнувшего в глазах великого человека интереса ко мне. — Видишь, у тебя ничего не получается.

Он остановился и озабоченно поглядел на меня.

— Но я только учусь. Я еще недавно начал.

Как и следовало ожидать, противник был недостаточно искушен в демагогии.

— Просто у тебя нет способностей. Те мальчики, с которыми я работаю в цирке, сразу ловят палку от мухобойки на ладонь, и она стоит у них, как ваза на столе.

— Сразу?.. — задумчиво переспросил он и прислонился к стене. Он был подавлен.

Вообще-то мне было его немного жалко. Победа доставалась нечестным путем: силы были неравны.

— Неправда! — бурно начала жалеть его Наташка. — Ты очень способный, у тебя очень хорошо получается. Подойди ко мне, звереныш, не слушай ее!

— Я же не тигренок. — Он пожал плечами. — Ну вас!.. — Он сосредоточенно думал о чем-то. — Но я только второй раз тренируюсь, — сказал он мне. В глазах его появилось тревожно-зависимое выражение.

Наташка ущипнула меня за руку.

— Ну, если второй раз… — неохотно согласилась я.

— Вы посмо́трите завтра! — Оживившись, перешел он в наступление, но в голосе его не было прежнего превосходства. — Вы непременно посмотрите завтра!

— Ладно, если будет время.

Тетки вышли из душа, и как раз в этот момент появился мужчина с черной бабочкой. Он сердито спросил дежурную, свободен ли душ, узнав, что свободен, не торопясь, проследовал в свой номер и вышел минут через пятнадцать без бабочки, но с полотенцем.

Мы терпеливо ждали. На нас он не обратил никакого внимания. Взял Сашу за руку, и они скрылись в душевой. Мылись они долго, за это время Саша, вероятно, успел сообщить ему о нас самые разнообразные сведения. Выйдя из душа, мужчина обратил к нам взгляд:

— Пусть уберут, пожалуй. Вы скажите.

— Ладно, там же не тигры мылись. — Честно говоря, мне хотелось скорей лечь спать.

— Папа! Ты слышал, она сказала: «Там же не тигры мылись!» — возбужденно повторил Саша и дернул отца за руку. Пока они дошли до своего номера, он несколько раз повторял эту фразу. Моя остро́та потрясла его.

Я была польщена. Все же на арене он привык слушать утвержденные Управлением тексты присяжных остряков Советского Союза.

Наташка уезжала на следующий день. Когда мы спускались с чемоданами по лестнице, великий человек сидел в коридоре за столиком дежурной и что-то рисовал.

— Саша, — окликнула его я. — Иди, попрощайся.

— Вы́ уезжаете? — обеспокоенно привстал он.

— Нет, Наташа.

— А… — Он снова принялся рисовать.

Наташка смахнула слезу обиды.

— Брось, — сказала я ей. — Я отомщу за тебя.

— Не надо, — попросила она. — Пожалуйста, не мсти. Он хороший.

Вечером, вернувшись из цирка, Саша зашел ко мне.

— Не получается, — честно признался он. — Я отрабатывал, но не получается.

— Ничего. Еще получится. Ты молодой.

— Вы завтра уезжаете?

— Да. Завтра утром.

— А мы через… — он задумался. Великий человек еще не твердо знал счет дням недели. — День пройдет и потом еще два дня… Мы летим самолетом в Москву.

— А я нет. Я еще должна ехать на горно-таежную станцию.

— Зачем?

— Говорят, там есть тигры.

— Могут быть.

Он сел, положил подбородок на локоть и стал смотреть, как я пишу.

— Я в Москве встречу вас? — спросил он вдруг.

— Не знаю. Вряд ли.

— Встречу. Я вас люблю.

Я отодвинула блокнот. Мне стало стыдно. Не знаю, как давно разобрался в сложностях моего характера великий человек, но во всяком случае он с самого начала приглядывался ко мне пристально и думал обо мне лучше, чем я того заслуживала. Я же дала себе труд взглянуть на него с пристальностью, его достойной, лишь сейчас.

Взглянула и поняла, что сидит возле меня человечек славный, думающий над жизнью серьезно. Что наглость его с сюсюкающими тетями не что иное, как инстинктивная оборона души от отношения снисходительного, ласково оправдывающего все заранее. Он жаждал требований высоких — такие предъявлял к себе сам.