Майя Ганина - Избранное

Эта сцена в памяти не несет чувственной окраски, но ожидание, вернее, точное предчувствие прекрасного потрясения, которое должно случиться, уже тогда существовало в ней. Говорят, что бог, намереваясь наказать, исполняет наши желания.

Начало светать. Она очнулась. Полежала с полчаса, бездумно и несчастно глядя сквозь ресницы на желтый линкруст, потом поднялась, приняла горячий душ, оделась и вышла на палубу.

Прошла по крытой палубе, перешагивая через спящих туристов, пробралась к двери, ведущей на нос, толкнула. Сырой ветер хлобыстнул дверь, сжал остро лицо, уперся в грудь. Кто-то, не просыпаясь, крикнул: «Закрывайте дверь, сволочи!..» Нагибаясь перед ветром, она прошла вперед, постояла так, глядя в рассветную серость, поискала, на что бы сесть. Но все было мокрым, и она села на свайку каната, подтянула колени к груди, сунула руки в рукава, съежилась.

Рвал и трепал холодный ветер, и нос теплохода, возвышаясь над океаном, тек вперед. А океан уходил назад, мелко колыхаясь остренькими черными волнами. Слои тумана проходили над водой на разной высоте: плотные, имеющие верхнюю плоскость и нижнюю, словно льдины. На бушприт села чайка, замахала огромно крыльями, закричала тоненько и зловеще: «Скри-и… скри-и…» Поглядела на женщину, повернув белую круглую голову, потом снова взлетела и стала взвиваться над водой, поворачиваясь так и так, словно лист бумаги, подхваченный ветром.

Сделалось светлее.

Оттого, что ветер не переставая туго тек вокруг нее, вынуждая сопротивляться, напрягаться, было ощущение занятости. Снова появились чайки, планировали над палубой, потом вдруг обрывались безвозвратно и молча вниз и снова взлетали с криками.

«Кто такой этот мужик у Баранова?» — спросила она просто так Клавдю Ильину. «Не узнаешь?» — та назвала фамилию и улыбнулась многозначительно-насмешливо. Они дружили уже лет двенадцать, Клавдя знала про нее много. «Вот как? — она приподнялась, чтобы поглядеть еще. — У меня плохая память на лица. Зачем он к нам?» — «Матушка, он не впервые. Альтиметр мы для него изготавливаем. Он главный конструктор темы».

Немного полноватый для своих лет, потому выглядевший невысоким, белокурый, толстощекий, голубоглазый. Герой не ее романа, да она не с этим и разглядывала его. Он стоял, опершись тонкими пальцами о стол начальника бюро, потом прошелся по кабинету, чуть ссутулясь и вывернув плечи вперед. «Как шахтер», — подумала она. Он остановился возле самого стекла кабинета и посмотрел, не видя, потом поднял голову, в глазах его мелькнуло любопытство, он взглянул на нее вполне мужским взглядом. Но тут же отвел глаза и даже покраснел. На тонкой желтоватой коже краска расползлась быстро и заметно, Баранов что-то сказал ему и засмеялся. Он тоже засмеялся, но уже полуотвернувшись, и больше не глядел.

Она отвернулась и стала работать, перенося кронциркулем размеры на чертеж, но внутри была по-детски довольна, что такая значительная личность остановила на ней свой взгляд.

Тогда ей было тридцать шесть, ему тридцать два. Он был довольно известным в их системе конструктором, кандидатом наук, она читала несколько его статей: своеобразно, резко написанные — ей тогда запомнился человек, стоящий за статьями.

Ветер сделался теплее и реже. Обсохла палуба. Где-то начало появляться солнце. Океан поголубел, стал глаже и все неуклонно утекал назад, покачиваясь равномерно.

Впереди, прямо среди голубой воды, вдруг возникла черная конусообразная скала, перечеркнутая двумя полотнищами тумана. Рядом — еще, такая же. Вулканы словно плыли в океане — ярко-черные на голубом, освещенные сзади ожиданием солнца. Видно было каждую складку камня, даже желтые подтеки серы у кратеров. Красиво — и она привычно подумала: «Обязательно надо с Митей…» — и словно ударилась. Снова съежилась, опустила голову в колени. Было, наверное, еще часа четыре, пассажиры спали.

Теперь ей даже самой непонятно, почему ее зацепил тот Митин взгляд. Вроде уже взрослая женщина, позади было и замужество, и всякие сложные ситуации. Весь остаток дня она сидела и думала о нем и считала почти машинально. Перед концом работы она подошла к Володе и сказала, что ей позарез необходимо сегодня пойти в «Будапешт». Они пошли в «Будапешт», сели за столик у зеркала в самом углу, и она следила за входившими. А когда наконец появился Митя, и один, она толкнула Вовку: «Пригласи его к нам». Вовка сказал: «Понятно, но это пустой номер, старуха, точно. О нем известно, что он любит «простеньких», в Киеве у него романы исключительно с продавщицами газводы…»

Митя сел к ним за столик, они вместе пили и разговаривали, он смотрел, как она курит и ломается, ну, а она смотрела на Митино лицо, жадно стараясь понять, что за ним — и слышала усталость, задерганность страшную за желанием выглядеть веселым и развязным. И еще — суховатость или замкнутость, или, может быть, боязнь обнажить свое слабое, свою уязвимость. Где-то через час он достал таблетку и запил ее боржомом: «Пятерчатка, — ответил он на ее немой вопрос. — Голова болит». На виске у него заметно билась синяя жилка.

«Ребята, — сказал Володя, — мне пора. Сегодня у нас со Славкой ночная работа: халтурку добиваем, понимаешь? Он в десять придет». — «Пошли», — отозвалась она без охоты. «Посидите еще, оркестр хороший». Как ее осенило тогда сказать: «Да нет, я пойду тоже, я взяла листы тут чертить одному типу для диссертации». Вовремя сказала, потому что Митя сдвинул брови, почти одновременно произнес: «Извините, но я уезжаю через час, мне еще собраться надо».

Подозвали официантку, расплатились, она положила свои семь рублей тоже, чтобы он видел: у них с Володей просто дружба. Разошлись. Митя уехал. Первые два месяца она ждала его приезда ежедневно, то и дело оглядывалась на кабинет начальника. Потом постепенно прошло.

Тетя Надя умерла в пятьдесят восьмом году, в новую квартиру, которую им с мужем дали от завода, они переезжали еще все вместе. Квартира была отдельная, трехкомнатная, полногабаритная. Теперь она жила в однокомнатной, довольно большой квартире: разменялись — и муж любезно предоставил ей лучшую. Но главное — не в заводском доме: там все жили на виду, скопом, каждую минуту можно было ожидать, что кто-нибудь зайдет и будет сидеть бесконечно. Сюда к ней без звонка не приезжали, и наезды эти были не часты. Вещей в комнате стояло немного, все старые, и было уютно от этого. Это были теткины вещи, а диван, люстру и круглый полированный стол им отдала тетя Саша, когда они в сорок девятом году делали ремонт на старой квартире. Тетка как будто предугадывала, что скоро вся эта рухлядь снова войдет в моду, когда так упорно цеплялась за нее.

Перебравшись после развода сюда, она вдруг облегченно и удивленно услышала, как исчезло непонятное беспокойство, не покидавшее, когда она жила с мужем в их модерновой квартире с низкой полированной мебелью и синтетическими светильниками. Ей без конца тогда снились сны, что она куда-то переезжает. Гуляя вечерами, она засматривалась на окна домов в древних московских переулках и удивленно слышала в себе тягу к свету шелковых красных абажуров, к тяжелым очертаниям мебели, к непрерывающемуся течению жизни, где люди меняются местами: внучка становится матерью, потом бабушкой, потом прабабушкой, а все вокруг движется по тем же несложным путям, так же неторопливо, так же неистребимо.