Леонид Пасенюк - Люди, горы, небо

Здесь, кроме того, есть такие горы, куда лучше не ходить, хотя с виду они, может, и безобидны. Например, Эрцог. Ее альпинисты избегают. Тогда как везде может быть хорошая погода, над Эрцогом любое легкое облачко способно извергнуть громы и молнии, из ледорубов буквально «течет» электричество.

Лектор долго еще распространяется на эту тему и, наконец, заканчивает свое выступление двумя анекдотами — что называется, «на массу сработал».

Вскользь рассказав об Эрцоге, он дает толчок воспоминаниям, а вспомнить мне есть что… Но только не вслух. Хотя, конечно, даже новички, с которыми я нынче хожу, — народ не слабонервный. Считая и девушек.

Вспомнилось, какая у нас в одном из восхождений — лет этак шесть–семь назад — подобралась неунывающая, прямо сказать, боевая группа. Вспомнил Тосика. Чем–то он напоминал Алима, тоже был страшный говорун, что–то даже во сне рассказывал, и всегда смешные вещи…

Когда однажды мы попали в грозу и спустились от греха на одну из углубленных скальных полочек, а потом еще дальше от себя спустили на веревке все ледорубы, кастрюльки и прочее, а сами сидели мокрые и стучали зубами, этот самый Тосик для полной безопасности предложил спустить и ботинки, ведь они с триконями.

Мы послушались его — смерть хоть кому не мила, зачем дразнить ее, лучше немного померзнуть. Потом глядь через полчаса, а Тосик, оказывается, только спровоцировал нас, сам же как ни в чем не бывало сидит себе в ботинках.

Мы возмутились, и кто–то намекнул кстати, что у Тосика во рту металлические зубы: «Слушай, дорогой, а ты не боишься, что тебя молнией по зубам долбанет?»

Мы ему отомстили! Он выпучил глаза, наглухо прикрыл рукой рот и сидел так битый час, не проронив ни слова. Даже смотреть было жалко.

Но в другой раз, когда мы снова попали в грозу, было уже не до смеха. В той группе, правда, не было Тосика — не скажу, как он повел бы себя.

Ну, опять все свое железо подвесили пониже, затем растянули палатку…

Ни за какие коврижки не хотелось бы оказаться еще раз в том месте во время грозы. Молнии барабанили вокруг палатки точно град (потом мы видели гребень, сплошь оплавленный электрическими разрядами). Иногда они шипели, как головки отсыревших спичек. Волосы топорщились. Почему–то казалось мне, что даже очки мои неприятно щиплются.

У одного из ребят подкачала психика, в нервном расстройстве он распорол ножом палатку, выскочил наружу — и стал (этакий неуравновешенный столб!) мишенью для первой же молнии. И она ударила в него — вход обозначился розовой точкой на лбу, а рваный выход был на бедре. Удивительно, что он остался жив, — мы сделали для этого все, что могли. Обожгло тогда и нас: к контрольному сроку не пришли и спустились вниз через четверо суток благодаря помощи спасателей.

Потом я еще раз видел, как в человека ударяет молния: он лежал ниц, на нем тлела одежда и совершенно обуглились ботинки. Он тоже остался жив!

Но молнии нередко бьют насмерть. Лучше этого не видеть. Лучше не видеть, как вокруг товарища летает особо изощренная смерть — шаровая молния. Она жужжит вокруг твоего спутника, точно рассерженный шмель, и у него волосы становятся седыми в считанные секунды. А потом, смотришь, позабавится эта бестия и куда–то улетит, исчезнет с глаз долой.

Вот о чем не говорил лектор. А зря! Надо было сказать все, с чем может столкнуться в горах смелый юноша. Смельчака все эти пиротехнические штучки не напугают. Смелый — он все равно пойдет на грозу. Так или иначе, но раз человек (с некоторой оглядкой) считает себя властелином природы, ему еще придется хватать молнии голыми руками и ломать их о колено.

Льет ливнем дождь.

Сегодня на рассвете мы должны были идти на восхождение. И мы пойдем, потому что кончается поток, мы должны разъезжаться по домам, а без зачетной вершины никто не даст нам значков. Как говорится, за что же боролись?..

Льет дождь, словно из ведра.

Начальство совещается.

Дело в том, что в дождь даже Софруджу становится опасной, даже проторенные тропы таят подвох…

Начальство совещается.

Мы сидим в полной боевой готовности, сидим, грызем пайковую колбасу. Мы готовы к построению в любую минуту, хотя, откровенно говоря, любой из нас предпочел бы этому ливню ясное солнышко. Даже самые разальпинисты, для которых чем трудней, тем желанней.

Сроки поджимают. Осталось каких–нибудь три–четыре дня, пока действительны наши путевки. А дождь льет. Он может лить и завтра. И, немножко поослабнув, даже послезавтра.

Потому начальство совещается, сталкиваются в споре различные мнения и предположения, а мы ждем, поеживаемся в отсыревших палатках, уже неохотно жуем колбасу.

Наконец решено: строиться и выходить.

Впереди нас уже ушла группа разрядников: на сложных и крутых участках подъема они навесят веревочные перила. А мы — только шагай да шагай.

Мы и шагаем, я бы сказал — бежим. Колонну возглавляют мастера, они, конечно, шустрые ходоки, они по потолкам ходили, для них и рюкзаки не в счет. Будто бы они не так уж и спешат, но дождь подгоняет, поневоле заторопишься. А задние отделения бегут не поспевая. С одной стороны это даже неплохо в такой дождь, становится жарко, а с другой — рюкзаки гнетут: сердце бьется оглашенно.

В лесу темно, хотя уже давно рассвет. Темно, вероятно, от черных, отягощенных влагою елей, от низко провисших студенисто–вязких туч.

Грохочет угрюмый поток, взбухший, грязно–опенеяный, мутный, как желудевый кофе. А недавно здесь журчал безобидный ручей… На камнях, не захлестываемых водой, стоят жестянки с чадящими тряпками — полузадохшиеся от сырости огоньки освещают переправу. А то ведь и гробануться здесь недолго.

Ким задавленно хрипит позади.

Чувствую, что ему достается, — неприятная, зело обременительная штука эта борцовская тяжеловесность. На девушек, возможно, она и производит впечатление — как–никак фактура, мощь! — но в таких вот марш–бросках и тем более на подъемах каждый лишний килограмм дает себя знать, душит сердце сырой массой.

А ты нажимаешь как следует, — хрипит он.

Ким не любит разбрасываться словами в такие минуты: ведь сейчас даже невинный плевок способен сбить сердечный ритм, нарушить дыхание.

Кнопку ищешь? — не понимая сразу, к чему он это сказал, отвечаю я: «искать кнопку» — значит жать на самолюбие.

Но какое тут самолюбие! Киму вовсе не хочется, чтобы я сейчас побежал сломя голову: он всего лишь молит о пощаде.

Я тоже молю о пощаде. Тех. Передних. Со мной происходит что–то непонятное.

Изредка в колонне кто–нибудь пронзительно кричит, не утерпев:

Эй, там впереди, да не бегите же вы!

Темп на минуту–другую замедляется и потом нарастает как бы с удвоенной силой.