Н Ляшко - Стремена
- Название:Стремена
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:неизвестно
- Год:неизвестен
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Н Ляшко - Стремена краткое содержание
Стремена - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
Маленькая, зоркоглазая, живая. В ней все переплелось: и социализм, и нечистая и светлая сила, и 13 число, и карты, и наука. Оттого, кажется, и юркая она: в развалку не обойти таких дебрей.
Красноармейцы, учащиеся не раз видели ее. Это она водила их по комнатам галерей и голосом, движениями рук оживляла скучающие на полотнах леса, вечные, осенние и летние покои. Испытующе заглядывала в лица, глаза: «Понимают ли?». Ловила искорки оживления, радости и прятала их. А дома, вечером, под взглядом шестидесяти пяти пар глаз, пронизывала этими искорками письма друзьям, в глухомань.
Это в 1922 году. В Москве уже не было митингов: все слова — самые волнующие — выветрились, опустели и, как по льду, шуршали жухлыми листьями. Тех, кто кидал в эту пору слова, знобил их мертвый шорох. В это время, в переулке Арбата, маленькая женщина, — а у нее в 1921 году умер сын, перед его смертью, в жажде спасти его, она, беременная, со слезами пошла под нож-аборт: оттого на портрете дети и бьют ее палками, — эта женщина находила живые слова о бурлящей жизни и звонила ими в закинутые в глушь сердца.
IV
В блеске вечера, вокруг пестрых палаток, под ударами ветра бурлят плечи, спины, платки и узлы. С боков их раздвигают трамваи, автомобили… Вой и хрип, звонки и понукания тонут в криках о продаже бензина, зубного порошка и пудры, валерьяновых капель, камфоры и обручального кольца…
— Часики… часики купите, гражданин…
— Покажь, у-у, скоко?
— Три.
— Не три, а то перетрешь… Лимон хочешь?
— Что вы? разве можно? давайте два, вечер уже: в больницу надо, к мужу… два…
— Полтора… больше ни-ни…
— Два… ведь, нельзя так. Последняя вещь… Ну, набавьте хоть двести пятьдесят, гражданин… Ну, давайте, давайте.
Холодные пальцы ловят шуршащие бумажки. В памяти всплывают слышанные на службе слова о барельефах Менье, а ноги семенят к палаткам, к лоткам. Минута — и барельефы опрокинуты: «Если тратить по 500.000 рублей, хватит на три дня».
Мелькают туши мяса, масляные квадраты, мешки сахара, окорока. Эх, Пимену бы всего вволю… А там весна… в лес его, на солнце…
— Граждане, гадает слепой… Слепой. Кому погадать? на счастье…
— Нитки, иголки, духи, мыло!..
— Примус, примус!..
— Дрожжи!
За усталым телом гонится сумрак и кутает в зябь. Переулки, площадь, улицы. Протянутые руки, бегущие огни автомобилей, шелка и рубища. Воротами висит полотнище с криком о голоде. А под ним кипит кашица голов.
В передней больницы захлестывает мрак. Ворчат служки, косится вызванная сиделка: пришла в неурочный час. Стыдясь, Феля дает им по бумажке и коридором мчится в холодную палату.
— Здравствуй.
Оправляет подушку, глазами бегает по впалым глазам и стриженой голове Пимена. Радуется его аппетиту и теребит свое колено: «Дала на чай, на послезавтра не хватит»… Говорит, отвечает и барахтается в заботе: «К кому бы пойти?».
Надо посоветоваться, но нет сил, а минуты бегут, торопятся. Улыбкой прикрывает боль, говорит, пока порога больницы не переступит тот, кому после четырех посторонние не должны попадаться. В шорох палаты из коридора врываются шаги, скрипит дверь, и вдоль коек летит:
— Ш-ш-ш, гражданка, скорее, скорее…
Феля ловит пустой узелок, посыпает Пимена ласковыми словами и спешит. Звуки ее шагов вытягиваются, затихают, но Пимен видит ее рядом с непокидающими воображения полотнами. Следит за нею, решает, что будет писать, когда выйдет, волнуется. Но затихшее тело напоминает:
— Есть…
И нет полотен, нет Фели. Тело шепчет, потом кричит, требует… Горячее, всегда голодное, ненасытное, выжатое недугом. В него уходят больничные порции, Фелины узелки, но ему все мало. От его зуда темнеет в глазах, сердце ноет…
Надо отворачиваться к стене, смыкать веки, считать до ста, до тысячи, пока не придет забытье. Но крик:
— Есть! — расколет забытье.
И опять надо считать. Рассвет смажет окна похожей на сбитое мыло сизью. Ночь спрячется под койки, градусник покажет температуру, часы отмерят пульс, на скорбный лист лягут новые значки. А воздуха, а тепла, а лекарства, а еды нет. Голодные крики сотрясают, корчат.
V
С первой метели мечется Феля. Всегда бегом: ходить мешают холод и метелица в сердце. На службу, со службы, к знакомым, на рынок, в больницу, домой и опять. Всю зиму глаза со стен ободряли ее, усталую, разбитую. А теперь хмурятся. Не к кому пойти, — всем должна, всем, кажется, надоела, все продала. А они глядят враждебно, спорят и будят ее криками.
После продажи часов к ним примкнул и скакун: чуть забылась она, он рванулся на стене и потряс холодную тишину гулким голодным криком. Феля взметнулась, светом заглушила ржанье и вскинула на него глаза. Он глядел в сторону, шевелился; по жилам его сочилась кровь. А глаза, все, кроме детских, торжествовали:
— Ага, вскочила?
— Боишься? Он корчится там, а ты бегаешь на службу, водишь кого-то по галереям, суетишься, читаешь по вечерам, пишешь письма…
— Но что же мне делать? что? — запрыгали ее губы. — Ведь моя работа оплачивается грошами.
— Ищи, а то поздно будет: может быть, сегодня с ним случится…
Челюсти Фели запрыгали. Она суеверно закрестилась, схватила пальтишко — и по лестнице, наружу, по ночной Москве. Пронизывало. Хмуро вскидывали глаза сонные милиционеры. Над далями мостовых клубился мрак. Пасти домов дышали застоявшимся холодом.
Москва гудела далеким поясом рельсов и покрикивала паровозами. В больнице шуршал сон. Разбуженная шагами сестра настигла Фелю, молча повлекла из палаты и вытолкала в коридор:
— Как вы смели?!
Стук зубов Фели, огоньки ее глаз уняли в ней злобу и испугали:
— Да что вы? что вы? успокойтесь… что случилось?
— Страшно мне… что с ним?..
— С кем? где?
— Там?.. с ним?.. с мужем?..
— Ничего… что вы?.. все хорошо… он поправляется…
— Нет, нет… мне сейчас снилось такое, что… Разрешите только глянуть, ну дайте ваш халат… Я ни слова не скажу… ну, ради всего…
Понятное, горячее встало над обеими — любовь, и халат с шуршаньем переместился на Фелю. Чужие руки дрожа обвернули ей голову, напустили на лицо шалашик, и она белым пятном метнулась мимо бредивших. Бормотание, храп и стоны глушили шаги.
— Вот, вот.
Нагнулась к Пимену и радостно зазвенела: он спал. Сжала потянувшиеся к нему губы и ринулась прочь. Шуршала у двери халатом и улыбалась. Трясла руку сестры, — и опять под сереющее над сонной Москвою небо. У церквей замедляла шаги, крестилась, но кресты не гасили боли. В голове, как в метель: одно за другим, одно за другим. Ноги все дробнее стучали по камням и ледкам.
У себя Феля прошла к стоявшему в углу, завешенному ситцем, огромному полотну в раме, и, чтоб унять метелицу в себе, шепнула:
— Да, да… его надо продать. Он совсем закончен…
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: