Болеслав Прус - Эмансипированные женщины

- Немного уж ума у тебя осталось, - пробормотал майор, со злостью прочищая проволокой трубку.

- У вас, сударь, были способности к торговле, так что вы могли бросить службу, - вмешался заседатель.

- Что говорить, способности у меня есть, - подхватил пан Ментлевич. Но пробудили во мне эти способности счастливый случай и добрые люди. Помню, - продолжал он среди общего молчания, - сижу я как-то в управе за журналом, и вдруг входит пан Белинский и говорит податному инспектору: "Так вы меня, сударь, прижали, что я бы за четыре сотни продал своих буланых, только бы нашелся покупатель". Слушаю я да на ус себе мотаю. На другой день является пан Чернявский и говорит помощнику: "Я бы шесть сотенных отдал за буланых Белинского, так они мне понравились..." Я и это на ус себе мотаю... Вышел пан Чернявский, а я догнал его и говорю: "Дадите, сударь, пятьсот пятьдесят за буланых?" - "Дам, говорит". - "На стол?" - "На стол". - "Слово?" "Слово". Лечу я тут к Эйзенману, сулю ему двадцать рублей процента за один день, беру у него деньги и еду к пану Белинскому. "Отдадите, говорю, сударь, буланых за четыреста пятьдесят?" - "Ты, говорит, христианская душа, ну а все-таки не обманываешь? Знаю я вас, уездных крыс!" Показал я ему деньги, пан Белинский взял их, отдал мне лошадей и прибавил пятнадцать рублей за труды. Отвалил я тут рублик вознице и айда к пану Чернявскому. Ну, купил шляхтич буланых, только сбавил десятку, дал мне пятьсот сорок рублей, дело, говорит, гешефтом пахнет. Summa summarum:* пан Белинский заработал тридцать пять рублей, пан Чернявский шестьдесят, Эйзенман двадцать, а я - восемьдесят пять рублей за один день! Потом дулись на меня все: и еврей, и шляхтичи, но мне было уже за что ухватиться, открыл я дело, и ходят теперь ко мне и евреи и шляхтичи: всяк знает, что я дам заработать, хоть и себя не обижу.

______________

* Конечный итог (лат.).

- Жаль, что не жил ты в мое время, - сказал майор, - я бы тебя сделал каптенармусом в своем батальоне. Но за такую покупку буланых не денег дал бы тебе, а сорок палок.

- Что поделаешь, пан майор, - гордо озираясь, сказал пан Ментлевич. Другие были времена, теперь не то. Что город, то норов... - И он засмеялся своей остроте.

После кофе гости разбрелись по саду, панна Евфемия о чем-то шепталась со своим отцом, заседателем. Когда Мадзя на минуту осталась одна, к ней подошел пан Круковский и, остановившись в униженной позе, точно у него совсем разломило поясницу, с волнением прошептал:

- О, как вы, наверно, презираете меня, панна Магдалена!

Мадзя удивилась.

- Я вас? - воскликнула она. - Боже мой! За что? Вы так добры, так деликатны...

- Но эта унизительная зависимость от сестры, ведь надо мной даже пан Ментлевич смеется! А покровительство пана майора, который иногда обращается со мной с таким пренебреженьем, что... Но, панна Магдалена, войдите в мое положение: могу ли я требовать удовлетворения у старика или бросить больную сестру? Это ужасно быть вечно малолетним! Я чувствую, что люди меня осуждают, но что делать?

Он говорил, задыхаясь, ломая холеные руки и с трудом удерживаясь от слез.

- Не правда ли, сударыня, как я смешон и беспомощен? - прибавил он.

У Мадзи слезы набежали на глаза. С неожиданной смелостью она протянула пану Круковскому руку.

- Успокойтесь, сударь, - сказала она, пожимая поклоннику руку. - Мы, женщины, понимаем подвиги, которых не замечает общество.

Если бы она могла ценою нескольких лет жизни спасти Круковского от цепей подвижничества, она пожертвовала бы этими годами.

Спасаясь от зноя, они направились к Ментлевичу, который держал в руке прутик. Пан Круковский едва успел прошептать:

- Я до гроба не забуду, до гроба!

И он с чувством поцеловал Мадзе руку.

- Пан Круковский! - крикнул Ментлевич. - Вас сестра зовет!

Круковский ушел, бросив на Мадзю глубокий взгляд, и к ней шагнул Ментлевич. Вид у него был весьма озабоченный.

- Сударыня, - начал он, - неужели я в самом деле совершаю неприличности? Майор назвал меня только что хамом.

- Я... ничего не слышала, - в замешательстве ответила Мадзя.

Ментлевич, казалось, был очень удручен. Он сел на скамью рядом с Мадзей и, хлопая прутиком по носкам своих башмаков, продолжал:

- Ах, сударыня, я знаю, что я хам! Мать моя была лавочницей, я не получил никакого образования, вот люди и смеются надо мной и называют хамом, особенно шляхтичи. Вы думаете, я этого не вижу? Ах, как я это чувствую! Иной раз кусок мяса дал бы себе отрезать, только бы научиться таким сладким и тонким ужимкам, как у пана Круковского. Он большой барин, а я - бедняк. У него есть время вертеться перед зеркалом, а мне иной раз поесть спокойно некогда.

Он умолк, потел и вздыхал.

- Панна Магдалена! - сказал он, глядя на Мадзю умоляющими глазами. - Не думайте обо мне дурно, клянусь богом, я ничего от вас не хочу! Вы кончили такой пансион! Мне бы только хоть изредка поглядеть на вас! Так у меня легко на сердце, как я погляжу на вас. А если я невольно оскорблю вас... Э, да что тут говорить! Уж лучше мне сломать себе ногу, чем оскорбить вас...

В прерывистых, полных страсти словах Ментлевича слышалась такая особенная нота, что Мадзе стало жаль его. Молча подала она поклоннику руку и так нежно заглянула ему в глаза, что он повеселел и даже несколько удивился.

Но тут ее позвала мать.

"Бедный, бедный, благородный простак! - думала Мадзя, оставив Ментлевича одного. - Чего бы я не дала, только бы его успокоить и убедить, что не все обращают внимание на одну только внешность..."

Гости начали расходиться. Панна Евфемия была расстроена, пан Круковский погружен в мечты, пан Ментлевич серьезен. У калитки майор поспорил с заседателем, какая будет завтра погода, на улице сестра пана Круковского подняла крик, что коляска сейчас перевернется, но в конце концов все стихло.

Оставшись одна, Мадзя села читать письма. Панна Малиновская писала, что Арнольд, второй муж пани Ляттер, назначил Элене и Казимежу порядочную сумму денег и намеревается покинуть Америку и переселиться с женой и сыном в Варшаву. Она упомянула о том, что шляхтича Мельницкого разбил паралич, когда он увидел тело пани Ляттер. Старик живет теперь в деревне, погрузившись в апатию, и только по временам вспоминает детей покойной. В заключение панна Малиновская просила Мадзю незамедлительно сообщить, желает ли она после каникул служить классной дамой, так как на эту должность есть много кандидаток.

Мадзя решила не поступать на службу к панне Малиновской. К чему! Она откроет здесь маленькую школу, которая даст ей средства к существованию и позволит помогать родителям.

Ада Сольская с восторгом сообщала Мадзе, что в Цюрихе она посещает курсы естественных наук, которыми очень увлекается. Она убедилась, что целью ее жизни может быть только ботаника и что, изучая ботанику, она обретет истинное счастье. Ада упомянула в письме, что Эля Норская живет в каком-то итальянском монастыре, но еще неизвестно, пострижется она в монахини или вернется домой.