Уильям Фолкнер - Избранное

А дождь все капал, капал и капал; рядом безмятежно и ровно дышал Бадди — он даже ни разу не повернулся. Временами Баярд тоже ненадолго засыпал, но и во сне он бодрствовал, а просыпаясь, лежал в какой-то сумрачной дремоте, полной мелькающих видений; в ней не было ни облегченья, ни покоя, между тем как дождик, капля за каплей размывая ночь, уносил с собою в вечность время. Но все это тянется так долго, так дьявольски и бесконечно долго. Его измученная, утомленная борьбою кровь медленными толчками двигалась по телу, почти как этот дождик, размывая плоть. Ко всем в свой час приходит… Библия?.. Какой-то проповедник? Наверное, он знал. Сон, Ко всем в свой час приходит… [74] Ко всем в свой час приходит… — Цитата из «Потерянного рая» Мильтона. Преисподнюю, куда был низвергнут Сатана, Мильтон называет «страной печали… где никогда не будет мира и покоя и куда никогда не придет надежда, которая ко всем в свой час приходит» (кн. 1, ст. 58–60). Наконец он услышал, что за стенами началось движение. Разобрать что-либо было невозможно, но он знал, что это люди, чьи имена и лица были ему знакомы; просыпаясь, он снова входил в мир, который он даже на время не смог утратить; люди, с которыми он… И ему стало легче. Звуки не прекращались; он услыхал, как открылась дверь, услыхал голос, который при некотором усилии мог бы даже узнать, а главное, теперь он мог встать и пойти туда, где все собрались вокруг весело потрескивающего огня, туда, где был свет и тепло. И он лежал, обретя наконец покой, намереваясь тотчас встать и пойти к ним, но не вставал, а кровь тем временем медленно текла по телу и сердце билось ровнее. Бадди тихо дышал рядом, и его собственное дыхание стало таким же спокойным, как дыхание Бадди, а приглушенные голоса и другие уютные домашние звуки проникали в холодную комнату, постепенно утишая тревогу. Это приходит ко всем, это приходит ко всем, утешало Баярда его усталое сердце, и в конце концов он уснул.

Он проснулся только ранним серым утром, с чувством тупой тяжести и усталости во всем теле — сон не принес ему успокоения. Бадди не было; дождь все еще шел, теперь он четко и решительно стучал по крыше; в воздухе потеплело, промозглая сырость пронизывала до костей; он встал и, держа в руках сапоги, пробрался через холодное помещение, в котором спали Стюарт, Рейф и Ли, и нашел Рейфа с Джексоном в комнате перед очагом.

— Мы дали тебе поспать, — начал Рейф, по тут же воскликнул: — Господи, да ты похож на какое-то привидение, парень! Ты что, всю ночь не спал?

— Нет, я отлично выспался, — ответил Баярд. Он сел, натянул сапоги и застегнул под коленями пряжки.

Джексон сидел возле очага. В темном углу у него под ногами молча копошились какие-то крохотные существа, и, все еще не поднимая головы от сапог, Баярд спросил:

— Кто у тебя там, Джексон? Что это за щенки?

— Это я новую породу вывожу, — отвечал Джексон. Рейф вернулся в комнату; он нес полстакана светло-янтарного виски, изготовленного Генри.

— Это щенки от Эллен, — сказал он. — Попроси Джексона рассказать тебе про них после завтрака. На вот, выпей. У тебя страшно усталый вид.

Наверняка Бадди своими россказнями не дал тебе уснуть, — иронически добавил он.

Баярд выпил виски и закурил папиросу.

— Мэнди поставила твой завтрак на огонь, — сказал Рейф.

— Эллен? — спросил Баярд. — Ах да, это та лисица. Я еще вчера хотел про нее спросить. Вы ее сами вырастили?

— Да, Она выросла с прошлогодним выводком щенков. Ее Бадди поймал. А теперь Джексон хочет произвести революцию в охотничьем деле. Задумал вывести зверя с чутьем и выносливостью собаки и с хитростью и ловкостью лисицы.

Баярд пошел в угол и стал с любопытством изучать крохотных зверюшек.

— Я видел не так уж много лисят, но ничего подобного еще ни разу не встречал, — заметил он.

— Вот и Генерал тоже так думает, — отозвался Рейф.

Джексон сплюнул в огонь и нагнулся над зверятами. Они почуяли его руки и закопошились еще быстрее, и Баярд заметил, что они не издают никаких звуков, даже не пищат, как щенки.

— Это просто опыт, — пояснил Джексон. — Ребята над ними смеются, но ведь они еще сосунки. Поживем — увидим.

— Не знаю, что ты станешь с ними делать, — грубо отрезал Рейф. — Они так и останутся недоростками. Ступай-ка ты лучше завтракать, Баярд.

— Поживем — увидим, — повторил Джексон и ласково погладил кучку крохотных тел. — Пока собаке меньше двух месяцев, о ней ничего сказать нельзя, верно? — обратился он за поддержкой к Баярду, пристально взглянув на него из-под косматых бровей.

— Ступай завтракать, Баярд, — настойчиво повторил Рейф. — Бадди уже ушел, и ты теперь один остался.

Баярд плеснул в лицо ледяной водой из жестяного таза на крыльце и отправился завтракать в кухню. Пока он ел яичницу с ветчиной и оладьи с патокой из сорго, Мэнди говорила с ним о Джоне. Когда он вернулся в дом, мистер Маккалем был уже там. Щенки неустанно копошились у себя в углу, а старик, сложив на коленях руки, с грубоватой добродушной усмешкой за ними наблюдал. Рядом сидел Джексон и, как наседка, не сводил с них заботливого взгляда.

— Иди сюда, парень, — приказал старик Баярду. — А ну-ка, Рейф, подай мне приманку.

Рейф вышел и тотчас вернулся с обрывком веревки, к которой был привязан кусочек свинины. Старик взял веревку, вытащил щенков, и весь выводок неуклюже закопошился на свету. Такого странного помета Баярд еще ни разу не видывал. Среди щенков нельзя было найти двух, хоть сколько-нибудь похожих друг на друга, и ни один из них ничем не напоминал какое-либо иное существо. Они не походили ни на лисицу, ни на гончую, хотя имели что-то и от той, и от другой, но, несмотря на нежный младенческий возраст, в них было что-то чудовищное, противоестественное и даже непристойное — у одного острая и злая лисья морда меж двух грустных и нежных собачьих глаз, у другого — отвисшие мягкие уши, героически пытавшиеся подняться, и у всех мягкие короткие хвосты, покрытые золотистым пушком, словно внутренность скорлупки каштана. Что касается масти, то щенки были всевозможных цветов — от рыжего до серовато-коричневого с расплывчатыми пятнами и полосами, а у одного мордочка была точной, забавно уменьшенной копией морды старого Генерала — вплоть до свойственного ему выражения печального и полного достоинства разочарования в жизни.

— Смотри, — сказал старик.

Он повернул всех щенят мордами к себе, потом помахал мясной приманкой у них за спиной. Ни один щенок не почуял мяса; старик стал размахивать веревкой прямо у них над головами, но ни один даже не поднял глаз. Тогда он сунул мясо прямо им под нос, но щенята, продолжая ползать на своих слабых детских лапках, с любопытством, но без всякого интереса на него взглянули и снова, сгрудившись в кучку, беззвучно закопошились на полу.