Вадим Рабинович - Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял дух
- Название:Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял дух
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:неизвестно
- Год:неизвестен
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Вадим Рабинович - Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял дух краткое содержание
Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял дух - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
ПАФОС ВСЕОБУЧА, - сказали бы мы сейчас, если бы не понимали всю меру риска подобных иронических переносов, потому что такого рода ученость к одной только грамоте не сводима. Более того: ученость эта начиналась без грамоты, так сказать, безграмотная ученость. Ведь овладение грамотой до Х-ХIII веков - вещь редкая. Вот как говорит Гартман фон Ауэ о своем герое Бедном Генрихе: "Жил однажды рыцарь, который был так учен, что мог читать книги". Но зато о себе - несколько иначе:
На свете рыцарь Гартман жил,
Усердно господу служил
И читывал, бывало,
Мудреных книг немало.
Правда, есть свидетельства противоположного свойства. Томазин фон Цирклария: "В старые времена всякий ребенок умел читать. Тогда даже дети благородного происхождения были учены, - чего теперь уже не бывает". Это XIII век, а сказано о временах более ранних.
Ученый и просто грамотный - как будто синонимы. Благородное происхождение не обязательно предполагает ученость. Она - скорее добавочный колер, без которого тоже неплохо. Безусловно важно для нас здесь то, что обученный и есть ученый (gelert). Но, конечно, только с виду - на расстоянии и со стороны. Ученость-грамотность как общий фон, как начало.
Овладение грамотой упоительно. Даже незначительные нововведения в орфографии вызывали к жизни поистине экстатический взрыв ре-формотворчества. Рассказывают: король франков Хильперик (VI век) как-то раз изобрел четыре новые буквы, а уж коли изобрел, то тут же и распорядился все старые книги стереть и по новой орфографии переписать.
Средневековый полуграмотный, а то и вовсе неграмотный быт полнился учительско-ученическим воодушевлением обыденных дел и делишек. От переломов костей хорош истертый в порошок имбирь, но обязательно в сопровождении "Отче наш". От летаргического сна незаменима свинья, привязанная к постели. Рог нарвала (единорога), окованный золотом, а также подстаканник из золота или серебра, но с акульим зубом, вправленным в металл, очень хороши для обнаружения яда. Жизнь учила мирянина; монах бил послушника, магистр бакалавра, а этот бакалавр - студента, в свою очередь нещадно колотившего новичка-школяра. Мастер поколачивал ученика. Муж "учил" жену. Ежедневные, ежечасные семинарские ученые занятия: от мала до велика, от рыцаря до короля, от служки до папы, от школяра до декана, от мужа до жены... Великий всенаучающий процесс: всеохватный и вселюдный, всегдашний и повсеместный. Ученик - Подмастерье - Мастер. Студент - Бакалавр - Магистр. Паж Оруженосец - Рыцарь... Учебные классы можно продолжать.
Но слово, первосказанное и творящее; но буква - слагаемое всех слов, в том числе и главного, - главная забота учительско-ученической литеральной учености. Не научение ли смыслу, Духу по букве?
КАССИОДОР ИЗ V ВЕКА ближе всего к началу: "Если иные из вас могут осуществить свой подвиг в телесном труде, то мне более по душе труд книжного переписчика. Широко и далеко рассеивается написанное им. Прекрасна воля, похвальна усидчивость тех, кто вещает людям рукою, отверзает язык перстами, несет молчаливое добро и борется против зла пером и чернилами... [ночью при переписке пользуйтесь лампадой] - оберегайте священные пламена". Ученость не для чего-то. Она доброхотна сама по себе. Запомним также примечательный оксюморон - "вещать рукою". Это нам пригодится.
Но было и другое. Канцлер Парижского университета Жерсон: "Вырывайте, благоразумные люди, вырывайте эти опасные книги из рук ваших сыновей и дочерей. Если бы я владел одним экземпляром "Романа Розы" и он был бы единственный... я предназначил бы его сжечь". А здесь, напротив, ученость злокозненна. Вот в каких тисках пребывал ученый книгочей, он же ученик-читатель; он же - педант-буквоед. Социально опасное, но и социально достойное дело, и потому угодное богу, обронившему первое творческое слово. Ученонаучаемое, меж двух бездн - всесилия и ничтожности - дело. По-деловому, в земных интересах обучить священному смыслу небес. Возможно ли?..
Иоанн Златоуст приводит молитву школяра: "Господи Иисусе Христе, раствори уши и очи сердца моего, чтобы я уразумел слово твое и научился творить волю твою". После чего воодушевленный школяр двадцать четыре буквы греческого алфавита, начертанные чернилами на священном дискосе, смывал церковным вином, а ополоски выпивал под чтение стихов из Нового завета. Как видим, натуральное буквоедство; точнее - буквопитие. Причащение к слову-букве, букве и духу, буквальному духу Слова, некогда сказанного. К смыслу. Причащение, но... не научение. Хотя цель - научить, ибо считается, что учат только слова, а история как череда событий, как известно, не учит. Ничему не учит. Но приобщение к ней взывает к причащению.
Буквой начертанной дорожили, пестовали ее и охраняли. Алкуин (VIII век):
Пусть в этой келье сидят переписчики Божьего слова
и сочинений святых достопочтенных отцов;
Пусть берегутся они предерзко вносить добавленья,
Дерзкой небрежностью пусть не погрешает рука.
Верную рукопись пусть поищут себе поприлежней,
Где по неложной тропе шло неизменно перо.
Точкою иль запятой пусть смысл пояснят без ошибки,
Знак препинанья любой ставят на месте своем,
Чтобы чтецу не пришлось сбиваться иль смолкнуть нежданно...
Именно смысл - цель, а точки и запятые - средства, могущие тоже, конечно, стать целью, но до поры - покуда не избудут себя в собственной своей ничтожности ввиду всеполнейшего смысла. Для начала запятой или точкою пояснить смысл. Пояснить, а в чаянии - и научить...
Выразительна и звучна ученая поэзия во славу и во имя буквы. Не правда ли, странно: поэзия буквы? Но именно словом поэта оберегалась буква начертанная. С нее сдувались ворсинки калама. Сначала - в формальном научении, конечно, - буква. А дух - то, ради чего буквы. Он - за пергаменом, в нетях. Но и в душе. И, значит, он и есть сначала.
Мир членоразделен, как членораздельно слово, вызвавшее мир из небытия. Но мир обманчив; точнее, обманчиво око соблазнившее, которое следует за это вырвать и бросить от себя. Слово же не соблазнит, ибо оно и есть Иисус, наставляющий собою-словом всех людей, и потому Слово есть воспитатель. Именно здесь и начинается воспитующее, "ученое" дело Слова. Хотелось бы, чтобы буквой и через нее. Слово-бог - "архисофист, архипастырь, архиучитель". "Распятый софист" (Лукиан). Он - "рабби, но без преемства, ибо сам никем не учим". Не учим, а соблазн научить силен. Господь - опекун. И тогда мир - весь - под знаком школы. Только тем и жив. Только потому и значим. А раз так, то мир - набор пособий для наглядного обучения, а история - наставнический процесс.
Ученик - дитя, а учитель - старец. Но при этом все - дети перед лицом природы. ("Природная" учительская акция святого Франциска, как она запечатлелась в "конспектах" его учеников - в "Цветочках", едва ли не два века спустя.) Усилие души, но и простодушная хитрость. Игра мысли, но и словесный каламбур. Все это разновидности школы, вариации ученичества. Слово сказанное - слово начертанное. И тогда певец, может статься, будет уравнен в правах с писцом. Оба - ученые, ибо язык песнопевца - тростник писца или калам по свитку. Голос нетленен, но столь же нетленны и буквы, ибо свиток сгорает, а буквы возлетают нетронуты. Съесть рукопись - причаститься ее мудрости. Вновь тема ученого - причащающего - буквоедства.
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: