Романо Гвардини - Господь

Постичь то, что Бог - в переводе на наш «язык» — обращается к нам человеческим лицом, человеческим словом и человеческой судьбой, открывает ворота вечности - значит уверовать. Отсюда становится понятным, кто есть, собственно, Бог, не «абсолютный», а - если позволительно так выразиться - «человеческий» Бог. Это же рождает в нас и огромное внутреннее сопротивление признанию такого развития событий правдоподобным, ибо эта человечность возбуждает во мне чувство, что таким Бог не может быть! То, что открывает, вместе с тем и скрывает. То, что рушит преграды, вновь воздвигает их. То, что приближает Его к нам, вызывает у нас в то же время сомнение, действительно ли мы стоим перед Богом. Откровение делает Откровением то же, что делает возможным соблазн. Мы слишком хорошо знаем, насколько труднее верить, когда слышишь о вере только от вестников Христа. И даже не от первых вестников, которые видели Его сами и были охвачены Святым Духом, так что святой образ властно выступает из их слов, а от вестников этих вестников, после тысячекратной передачи вести. Нередко же и вообще не от живых вестников, проникнутых убежденностью и порождающих убежденность, а всего лишь от назначенных учителей! Мы знаем, насколько труднее верить оттого, что святое слово переработано мышлением столетий, обременено бесконечными столкновениями, ненавистью и противлением; оттого, что оно притуплялось силой привычки, парализовалось равнодушием, что им злоупотребляли властолюбие и алчность. Тем не менее есть и польза оттого, что столь многие размышляли о нем, вкладывали в него свое - и две тысячи лет истории жили им, так что все человеческое также объемлется Божественным благовествованием. Разве не означает христианская общность также взаимную помощь в понимании слова Божия? Кто не хранит в своем сердце образ того человека, который помог ему правильнее воспринимать благовествование и строч ить свою жизнь в большем соответствии с ним? Кто не чувствует себя обязанным кому-либо из великвд людей прошлого, будь то мыслитель, или святой или какой угодно человек, принимавший веру всерьез? s

Обдумав все это, спросим себя: действительно ли было у человека, жившего тогда, преимущество перед нами? Было ли легче веровать, когда Иисус страны ствовал по Галилее, или после Пятидесятницы, в городах, где проповедовал Павел, или во времена гоне^ ний, когда сияло непоколебимое мужество мучени-» ков, или в века великих средневековых святых, чем теперь? Разве сто или пятьсот лет составляют какую» либо разницу в существенном - в том, что от Бога? Веровать - значит воспринимать из произнесенного слова, из исторического образа то, что в них открывается, - сквозь завесу, набрасываемую на это тем же образом и тем же словом. При первой встрече с чудодейственно сильным должно было быть само откровение, но в то же время прямо-таки непреодолимым препятствием становится вопрос: кто же Он? Потом отпало первое препятствие - тождество во времени. Образ стал истолковываться через воспоминания. Пронизанный духовным опытом апостолов, он был донесен до сокровенных глубин христиан, и в возвещении действовала просветляющая, пробуждающая сила Святого Духа. Но по мере того как это происходило, накидывалась новая завеса: человеческая сущность вестников, все то, с чем благовествование было связано в истории. Задача последующих времен - услышать живого Христа из проповеди, из книги, из примера, из священнодействия богослужений, из произведений искусства, из правил морали, из обычаев и символов

- чрезвычайно трудна, но, вероятно, не труднее, чем узреть в «сыне плотника» Сына Божия.

Итог подобных размышлений сводится, по всей вероятности, к тому, что положение веры остается по существу тем же самым. Всегда есть то, что открывает, и всегда есть то, что вновь закрывает. Всегда остается одно и то же требование: чтобы наше желание спасения согласовывалось с тем, что говорится свыше. Конечно, многое меняется с течением времени. Одно или другое становится то труднее, то легче,

- но неизменным остается самое главное: слушающий должен оставить непосредственную область своего человеческого опыта и перейти «туда». Всегда остается верным, что «сберегший душу свою потеряет ее;

а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее» (Мф 10.39). Как это произойдет в отдельном человеке, нельзя сказать заранее. Суть дела, по-видимому, в готовности принять Откровение. Нечто в слушающем должно бодрствовать и прислушиваться. Слушающий больше не должен находить себе полное удовлетворение в мире, он должен искать взором иного. Если это иное действительно появится, то придет день, когда он узнает его. Когда кто-то приближается издали в тумане, все в его образе кажется сначала неопределенным. Все и «так», и вместе с тем «по-другому». Но есть на свете двое, которые сразу узнают этого человека: тот, кто любит его, и тот, кто его ненавидит. Оставим в стороне ненависть, - упаси нас Бог когда-либо увидеть Христа с той злой проницательностью, которая исходит из преисподней и проявляется в той точности, с которой она бывает нацелена именно туда, где можно более всего повредить Его делу. Будем смотреть глазами любви - хотя бы это и было только начало любви, желание получить когда-либо возможность любить так, как только и можно любить, когда приближаешься к Сыну Божию. Этот взгляд узнает Его. Правда, нет никакого правила, как и когда это произойдет. Возможно, что самое глубокомысленное рассуждение не оставит никакого следа, а простое увещевание или великодушие какого-то человеческое го сердца принесут свет. Это может случиться мгновенно, а может быть, придется молиться, оставаясь в неопределенности. Только бы выдержать и сохранить искренность! Лучше продолжать выносить неизвест-. ность, чем уговорить себя самого проявить решимость, лишенную оснований. В первой подлинной готовности уже содержится вера; напротив, зародыш разрушения уже содержится в той неправде, когда себе навязывают убеждение, которого на самом деле еще нет, и насильно принуждают себя к исповеданию, еще не укоренившемуся в сердце.

Это не значит, однако, что сомнение - признак начинающегося распада веры. В любое время могут появиться вопросы, вызывающие тревогу, тем более что за сомнениями ума большей частью скрываются муки сердца. Пока вера еще не перешла в видение, она всегда будет подвергаться нападкам и должна отстаивать свое существование; тем более в наше сверхпросвещенное время с его разъедающим скепсисом, когда вере так часто недостает полноты созерцания и опыта, отчего ей и приходится держаться одними только силами верности. Но и помимо этого существуют глубокие вопросы, вновь и вновь всплывающие после каждого мнимого решения, смысл которых не в том, чтобы их решать, а в том, чтобы жить ими, что все более очищает веру их носителя.