Романо Гуардини - Господь

Только воскресение позволяет до конца понять, что означает искупление: не только откровение о том, Кто есть Бог, кто мы сами и что такое грех; не только указывание детям Божиим пути к новому деланию и вкладывание в них сил для начала и завершения трудов; даже не только само искупление греха, а значит и дарование прощения в преизбытке любви и справедливости, – но и нечто большее, вернее, более телесное. Искупление означает, что преобразующая сила Божией любви овладевает нашим живым бытием. Таким образом, оно – действительность, а не только идея, устремленность и направленность жизни. Искупление – это второе Божие начинание после первого: творения. И какое начинание! Если спросят, что такое искупление, что значит совершить искупление и быть искупленным, то ответом должно быть: воскресший Господь. Он – в Своем телесном естестве, в Своей преображенной человечности – и есть искупленный мир. Поэтому Он называется «рожденным прежде всякой твари», «первенцем» (Кол 1.15 и 18; 1 Кор 15.20) . В Нем творение поднято до вечного бытия Божия, и теперь Он служит для мира неистребимым началом. Он действует, как воспламеняющий жар, разгорающийся все сильнее, как вход, притягивающий к Себе, как живой путь, призывающий вступить на Него (Лк 12.49; Ин 10.7; 14.6) . Все должно быть вовлечено в Него, Воскресшего, для участия в Его преображении. Таково благовествование Посланий к Ефесянам и Колоссянам, да и всех писаний Павла и Иоанна. В начале Нового времени сложилось представление, что христианство враждебно плоти. Но под словом «плоть» подразумевалась тогда самодовлеющая земная плоть – в понимании античного мира, Возрождения или нашего времени. В действительности, только христианство осмелилось вовлечь плоть в самую глубокую и истинную близость с Богом. В одном из наиболее сильных мест Нового Завета говорится: «Тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих: потому что тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне и не только она, но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая искупления тела нашего» (Рим 8.19-23) . Понимаем ли мы, как определяется в этом окончательном суждении слава детей Божиих, иначе говоря, дело Христа? Как «искупление тела нашего»!

Нам необходимо перестроить свое представление об искуплении! Мы все еще находились в плену рационализма, который полагает искупление только в «духовном», понимая под ним мышление, настроение, Движение души. Нам нужно научиться ощущать божественную реальность искупления. Искупление охватывает человека, всю его жизнь настолько, что Павел, которого воистину никто не может обвинить в по-рабощенности плотью, определяет его как обновление плоти. А это последнее заложено в воскресении, что и побудило того же Павла сказать: «Если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна» (1 Кор 16.17) .

Только теперь нам становится ясным, что значит таинство. Разве не ощущали мы в свое время внутреннего протеста против Евхаристии? Разве не было у нас того же чувства, что и у протестовавших в Капернауме, которые спрашивали: «Как Он может дать нам есть Плоть Свою?» (Ин 6.52) ? Почему «тело и кровь Христовы», а не «истина» и «любовь» Христа? Почему бы не удовлетвориться первой половиной обетовании, возвещенных в шестой главе Иоанна? К чему все осязаемое – чтобы не сказать материальное – о чем идет речь во второй части? Память о Господе – да, но почему для этого нужно есть Его тело и пить Его кровь? Почему нельзя просто памятовать о Нем в достоинстве и чистоте духа? Потому что плоть и кровь Господни, Его воскресшее тело, Его преображенная человечность – это и есть искупление! Потому что в Евхаристии вновь и вновь совершается приобщение к этой преображенной, богочеловеческой действительности. Потому что есть Его тело и пить Его кровь – значит принимать эликсир бессмертия, «pharmakon athanasias», как говорят греческие Отцы, и при этом имеется в виду бессмертие не в какой-то «духовной», но человеческой, в полноту Божию принятой телесно-душевной жизни.

Те дни, которые прошли между воскресением Господа и Его уходом к Отцу – таинственное время. Если принимать их не как легенду, а так, как должна принимать их вера, то нужно задать себе вопрос, что означают они в жизни Господа, и что говорят они нам о нашем собственном христианском существовании.

Эти дни располагаются меж временем и вечностью. Господь еще на земле, но Он уже готовится уйти. За Ним уже открываются пространства вечного света, но Он еще здесь, в царстве преходящего. В Новом Завете образ Иисуса рисуется двояко. С одной стороны Он-Иисус, «Сын плотника» (Мф 13.55) . Тут Он включен в ход земных дел, трудится, борется, идет путем, предписанным судьбой. Он предстает перед нами как личность, исполненная своеобразия. Конечно, Он таинственен и непостижим, порой нам кажется, что мы слышим звук Его голоса и видим Его жесты. Так рисуют Его образ прежде всего Евангелия. Иным предстает Он перед нами в вечности. Здесь рамки земного исчезают. Он свободен, божественно свободен, Он – Господь и Владыка. Ничего случайного и преходящего больше нет, – все существенно. «Иисус Назарянин» перешел в вечно живущего «Господа Христа», образ Которого обрисовал Иоанн, узрев Его на Патмосе: «То, что видишь, напиши в книгу и пошли церквам, находящимся в Асии: в Ефес, и в Смирну, и в Пергам, и в Фиатиру, и в Сардис, и в Филадельфию, и в Лаодикию. Я обратился, чтобы увидеть, чей голос, говоривший со мною; и, обратившись, увидел семь золотых светильников и, посреди семи светильников, подобного Сыну Человеческому, облеченного в подир (длинную одежду) и по персям опоясанного золотым поясом. Глава Его и волосы белы, как белая волна, как енег; и очи Его – как пламень огненный; и ноги Его подобны халколивану, как раскаленные в печи, и голос Его – как шум вод многих. Он держал в деснице Своей семь звезд; и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч; и лицо Его – как солнце, сияющее в силе своей. И когда я увидел Его, то пал к ногам Его, как мертвый. И Он положил на меня десницу Свою, и сказал мне: не бойся; Я есмь Первый и Последний, и живый; и был мертв, и се, жив во веки веков, аминь. И имею ключи ада и смерти» (Откр 1.11-18) . Рисует этот образ, в начале Послания к Колоссянам и Павел, когда говорит о Том, «Который есть образ Бога невидимого, рожденный прежде всякой твари. Ибо Им создано все, что на небесах, и что на земле, видимое и невидимое: престолы ли, господства ли, начальства ли, власти ли, – все Им и для Него создано. И Он есть прежде всего, и все Им стоит. И Он есть глава тела Церкви; Он – начаток, первенец из мертвых, чтобы в Нем обитала всякая полнота, и чтобы посредством Его примирить с Собою все, умиротворив через Него, кровью креста Его, и земное и небесное» (Кол 1. 15-20) .