Герман Гессе - Игра в бисер

В письме, переданном настоятелем Кнехту, Коллегия кратко сообщала, что для отдыха и переговоров с руководством ему предоставлен отпуск и что его в ближайшее время ожидают в Вальдцеле. С тем, что курс Игры не завершен, он может не считаться, разве что аббат настоит на этом. Бывший Магистр музыки передает ему привет.

Прочитав эти последние слова, Иозеф насторожился: с какой стати отправителю письма, Магистру Игры, поручили передать этот привет, не очень-то уместный в столь официальном послании. Должно быть, состоялась конференция всех Коллегий с участием всех Магистров, даже ушедших на покой. Ну что ж, в конце концов, какое ему дело до всевозможных конференций? Однако странное чувство возбудила в нем эта весточка, и как-то необычайно дружески прозвучал этот привет. О чем бы ни говорилось на этой конференции, привет, переданный в письме, доказывал, что высшее руководство при этом говорило и о нем, Иозефе Кнехте. Неужели его ожидает какое-то новое назначение и его отзовут из Мариафельса? Будет ли это повышением или наоборот? Но ведь в письме говорится только об отпуске. Да, отпуску он искренне рад и охотнее всего уехал бы уже завтра утром. Но надо хотя бы попрощаться с учениками, дать им задание на время своего отсутствия. Должно быть, Антон будет огорчен. Да и с некоторыми святыми отцами он обязан проститься лично. Тут он подумал об отце Иакове 69 69 Отец Иаков – стилизованный и идеализированный образ швейцарского историка Якоба Буркхардта (1818 – 1897). Гессе не только много изучал труды Буркхардта, но и имел перед собой некий живой образ его личности; хотя он и не был непосредственно знаком с ним, но в годы юности в Базеле застал еще атмосферу «присутствия» знаменитого ученого, беседовал с людьми, лично его знавшими, слушал рассказы о нем и до конца жизни любил вставлять в дружеские письма обороты, заимствованные из обихода Буркхардта. В трудах Буркхардта Гессе привлекало соединение верности классическому гуманизму Гете и Шиллера с трагическим осознанием исторического развития. и, к своему удивлению, ощутил легкую боль в душе – свидетельство того, что он привязался к Мариафельсу больше, нежели подозревал об этом. Многого, к чему он привык, что любил, недоставало ему здесь, и когда он глядел отсюда, с чужбины, Касталия казалась ему еще прекрасней. Но в эту минуту он понял: в отце Иакове он теряет нечто невозместимое, его будет ему не хватать даже в Касталии. Тем самым он как бы лучше осознал, что именно он почерпнул, чему научился в Мариафельсе, и только теперь, думая о поездке в Вальдцель, о встрече с друзьями, об Игре, о каникулах, он мог полностью отдаться чувству радости и надежды. Однако радость эта была бы куда меньшей, если бы он не был уверен, что вернется в обитель.

Как-то вдруг он решился и пошел прямо к отцу Иакову; рассказал ему о полученном письме, об отпуске и о своем удивлении по поводу того, что радость его в связи с поездкой на родину и предстоящими встречами была бы неполной, если бы он уже заранее не радовался своему возвращению сюда, и особенно новой встрече с ним, глубокоуважаемым ученым, к которому он привязался всем сердцем и теперь, осмелев, намерен обратиться с просьбой: он хотел бы, вернувшись в Мариафельс, поступить к святому отцу в ученики и просит уделить ему хотя бы час или два в неделю. Отец Иаков, рассмеявшись, замахал руками и тут же стал отпускать прекраснейшие иронические комплименты по поводу такой многосторонней, непревзойденной системы касталийского образования, коей он, скромный черноризец, может только дивиться и в изумлении качать головой. Но Иозеф уже заметил, что отказано ему не всерьез, и когда он, прощаясь, подал отцу Иакову руку, тот сказал ему дружелюбно, что по поводу его просьбы пусть не беспокоится, он охотно сделает все от него зависящее, и затем душевно простился с ним.

С легким, радостным чувством отправился Кнехт в родные края, на каникулы, теперь уже твердо уверенный в полезности своего пребывания в монастыре. Уезжая, он вспомнил отроческие годы, но тут же осознал, что он уже не мальчик и не юноша: это подсказало ему ощущение стыда и какого-то внутреннего сопротивления, появлявшегося у него всякий раз, когда он каким-нибудь жестом, кличем, каким-нибудь иным ребячеством пытался дать выход чувству вольности, школярскому каникулярному счастью. Нет, то, что когда-то было само собой разумеющимся, торжеством освобождения – ликующий клич навстречу птицам в ветвях, громко пропетая маршевая мелодия, легкая приплясывающая походка – все это стало невозможным, да и вышло бы натянутым, наигранным, каким-то глупым ребячеством. Он ощутил, что он уже взрослый человек, с молодыми чувствами и молодыми силами, но уже отвыкший отдаваться минутному настроению, уже несвободный, принужденный к постоянной бодрственности, связанный долгом, но каким, собственно? Своей службой здесь? Обязанностью представлять в обители свою страну и свой Орден? Нет, то был сам Орден, то была иерархия, с которой он в эту минуту мгновенного самоанализа почувствовал себя неизъяснимо сросшимся, то была ответственность, включение в нечто общее и надличное, от чего молодые нередко становятся старыми, а старые – молодыми, нечто крепко охватывающее, поддерживающее тебя и вместе с тем лишающее свободы, словно узы, что привязывают молодое деревце к тычине, – нечто, отнимающее твою счастливую невинность и одновременно требующее от тебя все большей ясности и чистоты.

В Монпоре он навестил старого Магистра музыки, который сам в свои молодые годы гостил в Мариафельсе, изучая там музыку бенедиктинцев, и который теперь принялся его подробно расспрашивать обо многом. Кнехт нашел старого учителя хотя несколько притихшим и отрешенным, но, по видимости, здоровее и бодрее, чем при последней, их встрече, усталость исчезла с его лица: уйдя на покой, он не помолодел, но стал привлекательнее и тоньше. Кнехту бросилось в глаза, что он спрашивал о знаменитом органе, ларцах с нотами, о мариафельсском хоре, даже о деревце в галерее, стоит ли оно еще, однако к тамошней деятельности Кнехта, к курсу Игры, к цели его отпуска он не проявил ни малейшего любопытства. И все же перед расставанием старик дал ему поистине ценный совет.

– Недавно я узнал, – заметил он как бы шутя, – что ты сделался чем-то вроде дипломата. Собственно, привлекательным поприщем это не назовешь, но говорят, тобою довольны. Что ж, дело, разумеется, твое. Но если ты не помышляешь о том, чтобы навсегда избрать этот путь, то будь начеку, Иозеф, кажется, тебя хотят поймать в ловушку. Но ты противься, это твое право. Нет, нет, не расспрашивай меня, я не скажу ни слова более. Сам увидишь.

Несмотря на это предупреждение, застрявшее, словно заноза, у него в груди, Кнехт при возвращении в Вальдцель испытывал такую радость свидания с родиной, как никогда прежде. Ему казалось, что Вальдцель – не только его родина и самый красивый уголок в мире, но что этот уголок за время его отсутствия стал еще милей и заманчивей. Или он сам взглянул на него новыми глазами и обрел обостренную способность видеть? И это относилось не только к воротам, башням, деревьям, реке, дворикам и залам, знакомым фигурам и исстари привычным лицам, но и ко всей вальдцельской духовности, к Ордену и Игре у него родилось то чувство повышенной восприимчивости, возросшей проницательности и благодарности, как это свойственно вернувшемуся на родину страннику, ставшему в своих скитаниях умнее и зрелее.