Герман Гессе - Игра в бисер

Когда Фриц уехал, Иозеф вызвал отца Иакова на откровенный разговор о нем.

– Надеюсь, – ответил монах, – что большинство касталийцев похоже на вас, а не на вашего друга. В его лице, видите ли, вы представили нам чуждую, вырождающуюся, слабую и, как я опасаюсь, высокомерную породу людей. Позвольте мне и в дальнейшем иметь дело с вами, не то я стал бы несправедлив к касталийцам. Из-за этого несчастного, чувствительного, сверхумного, издерганного человека мне может опротиветь вся ваша Провинция.

– Что ж, – сказал Кнехт, – в течение столетий, очевидно, и среди бенедиктинцев попадались болезненные, физически слабые, но зато духовно полноценные люди, каков и мой друг. Вероятно, было неразумно с моей стороны приглашать его сюда, где все его недостатки подмечают, очень зорко, а достоинств не видит никто. Мне он своим приездом оказал большую дружескую услугу. – И он рассказал отцу Иакову о своем решении участвовать а состязании. Патеру было приятно, что Кнехт заступается за друга.

– Ваша взяла! – воскликнул он, смеясь. – Однако, сдается мне, что вы подбираете себе друзей, с которыми не так-то легко ладить. – Минуту он наслаждался замешательством Кнехта, а потом, как ни в чем не бывало, заявил: – На сей раз я имею в виду другого. Вы ничего нового не слышали о своем друге Плинио Дезиньори?

Удивлению Кнехта не было конца; потрясенный, он попросил разъяснений. Дело обстояло следующим образом: в одной из своих политических статей Дезиньори высказал резко антиклерикальные взгляды и при этом весьма энергично нападал и на отца Иакова. Святой отец запросил у своих друзей в католической печати сведения о Дезиньора, из которых узнал о его ученических годах, проведенных в Касталии, и всем известных отношениях, связывавших вольнослушателя с Кнехтом. Иозеф тут же выпросил статью Плинио для ознакомления, после чего и состоялся его первый разговор с отцом Иаковом на актуальную политическую тему, каких вообще-то у них велось очень немного. Кнехт писал об этом Ферромонте: «Странным и почти пугающим это было для меня: вдруг увидеть на подмостках мировой политики фигуру нашего Плинио и я качестве некой придачи к ней свою собственную. Аспект, о возможности которого я доселе не помышлял». Впрочем, отец Иаков отозвался о полемической статье Дезиньори скорее с похвалой, во всяком случае безо всякого раздражения, похвалил стиль и заметил, что довольно легко распознать в нем влияние касталийской школы; обычно в периодической печати приходится довольствоваться куда более скромным духовным уровнем.

В это же примерно время друг Ферромонте выслал Кнехту копию первой части своего обретшего широкую известность труда «Использование и переработка славянской народной музыки в творчестве немецких композиторов, начиная от Иозефа Гайдна». В ответном послании Кнехта, между прочим, говорится: «Из твоих занятий, в которых некоторое время мне было дозволено быть твоим соратником, ты извлек разумные выводы: обе главы о Шуберте, особенно та, где ты пишешь о квартетах, пожалуй, самое солидное из всего, что я знаю, в современной музыковедческой литературе. Прошу тебя иногда вспоминать обо мне, мой урожай намного скромнее твоего. Как бы я ни был доволен своей здешней жизнью – моя миссия в Мариафельсе, кажется, выполняется не без успеха, – я все же время от времени ощущаю подавленность: слишком уж длителен отрыв от нашей Провинции, вальдцельского круга, к которому я принадлежу. Учусь я здесь многому, очень многому, но от этого возрастает не моя уверенность и профессиональная пригодность, а мои сомнения. Правда, и мой горизонт расширяется. Что касается моей неуверенности, чувства отчужденности, недостатка в радости, в доверии к себе и других пороков, от которых я страдал особенно первые два года, проведенные здесь, – то теперь я спокойнее. Недавно заезжал Тегуляриус, но как он ни радовался встрече со мной, как ни разбирало его любопытство повидать Мариафельс, он уже чуть ли не на второй день готов был бежать без оглядки, так мучительно завладела им здесь угнетенность и ощущение чужбины. Поскольку же монастырь в конце концов являет собой достаточно огражденный, уютный мир, приверженный к духовности, отнюдь не тюрьму, не казарму или фабрику, я заключаю из этого переживания, что все мы в нашей любезной Провинции куда более избалованы и чувствительны, нежели сами об этом подозреваем».

Как раз около того времени, когда было отправлено это письмо к Карло, Кнехт добился от отца Иакова, чтобы тот в кратком послании касталийскому Ордену ответил утвердительно на известный вопрос; от себя же старый ученый приписал просьбу, чтобы «любимого здесь мастера Игры в бисер Иозефа Кнехта», удостоившего его privatissimum de rebus Castaliensibus 61, оставили еще на некоторый срок в Мариафельсе.

Разумеется, в Вальдцеле сочли за честь удовлетворить эту его просьбу. Кнехт, недавно сетовавший на то, что так далек от «сбора урожая», получил подписанное руководством Ордена и господином Дюбуа письмо с выражением признательности и благодарности за выполненное поручение. Самым важным в этом чрезвычайно официальном послании и доставившим ему наибольшую радость (он с торжеством сообщал об этом Фрицу) была короткая фраза следующего содержания: «Магистр Игры довел до сведения Ордена о желании адресата возвратиться в Vicus lusorum, и Орден согласился, по выполнении поручения, удовлетворить ходатайство», то место Иозеф прочитал даже отцу Иакову, признавшись, сколь оно радует его и как он страшился, что его навсегда лишат возможности жить в Касталии и отправят в Рим. Pater со смехом ответил:

– Да, уж таково свойство орденских организаций, мой друг, охотнее пребываешь в лоне их, нежели на периферии, или – упаси бог – в изгнании. Советую вам поскорее забыть то немногое, что вы узнали о политике, в чьей опасной близости вы здесь очутились, для нее у вас нет никаких данных. Однако ж истории не изменяйте, хотя бы она и оставалась для вас лишь побочным и любительским занятием. Для историка, надо признать, у вас есть все. А теперь давайте-ка, покуда вы еще в моем распоряжении, поучимся друг у друга.

Разрешением чаще бывать в Вальдцеле Кнехт, по-видимому, так и не воспользовался; но он слушал по радио занятия семинара и некоторые доклады, а также передачу целых партий Игры. Сидя в старинной гостиной монастыря, он как бы присутствовал в торжественном зале Vicus lusorum, принимал участие в празднестве, когда там объявлялись результаты состязаний. Он отослал в Вальдцель не слишком своеобычную и не производящую переворота, однако солидную и весьма изящную партию, которой он сам знал цену, а потому ожидал похвального упоминания или же третьей, может быть, даже второй премии. К своему удивлению, он услышал, что ему присудили первую, и еще не успел этому обрадоваться, как глашатай Магистра Игры своим красивым низким голосом назвал и второго призера – Тегуляриуса. Поистине тут было от чего прийти в восторг: оба они рука об руку вышли победителями из этого состязания. Не слушая далее, он вскочил и побежал вниз по лестнице и через гулкий коридор – на волю. В письме старому Магистру музыки, написанном в те дни, мы читаем: «Я очень счастлив, Досточтимый, как ты, вероятно, и сам представляешь себе. Сначала успех моей миссии и почетное признание его руководством Ордена, вкупе со столь важной для меня перспективой скорого возвращения домой, к друзьям, к Игре, вместо дальнейшего использования на дипломатической службе, – а потом и первое место, и премия в состязаниях за партию, к которой я, что касается формальной стороны, приложил немалые старания, но которая, по вполне основательным причинам, вовсе не исчерпывает всего, что я мог бы дать. И сверх того, радость разделить этот успех с другом – и впрямь, слишком много для одного раза. Я счастлив, да, но не смел бы утверждать, что мне легко. За столь краткое время или за время, которое показалось мне кратким, все это свалилось на меня слишком внезапно и не в меру щедро; к чувству благодарности примешивается некий страх, словно бы достаточно добавить одну лишь каплю в наполненный до краев сосуд, и все опять будет поставлено под сомнение. Но прошу тебя, смотри на это так, как если бы я этого не говорил, здесь каждое слово лишнее».