Антоний Блум - Труды

Но, с другой стороны, мы познаем Бога несовершенно. После падения получилось между Богом и нами какое-то расстояние, и все, что мы видим о Боге, все, что мы знаем о Боге, мы видим, как говорит апостол, как бы туманно, и только в конце времен познаем Его так, как сами Им познаны (1 Кор 13:12). Если хотите образ, мы видим Бога так, как мы видим отражение деревьев в пруде или реке. Каждое движение воды мешает нам видеть в чистоте и совершенстве то, что в ней отражается. И мы должны помнить, что падение уменьшило нашу способность всем нутром нашим приобщаться Богу и Его познавать. И ум наш перестал видеть Бога с той ясностью, с которой он видел Его прежде падения. Путь святости, путь подвижничества ведет к тому, чтобы мы постепенно познавали Бога все глубже и совершеннее.

Но и падение не лишило нас возможности встретить Бога. Есть замечательное место в сочинениях святого Иринея Лионского, где он говорит, что падение, да, затуманило наше представление о Боге, наше познание Бога, но когда мы обращаем все свое внимание на тварь, на тот мир, который Бог сотворил, мы через этот мир можем Бога познавать, так же как можно познать великого художника или великого композитора через его сочинения. Вы, наверное, понимаете этот образ. Мы не можем познать человека как он есть, но когда человек создает музыкальное произведение, или икону, или просто картину, вглядываясь в это произведение, мы начинаем видеть его автора. Иконы отца Григория Круга не похожи на иконы Леонида Успенского. Хотя у обоих опыт того же православия, той же Церкви, того же Бога, но вместе с этим опыт отражается в их личности, и каждый из них его выражает по-своему. «По-своему» не значит – фантастически, а на глубине и в особенности единственности того, как он сам этот образ видит. И мы можем, вглядываясь в икону того или другого иконописца, начать понимать и самого художника. То же самое относится и к нашему познанию о Боге. Когда мы вглядываемся в мир, который Богом создан, мы погружаемся не в мир, чуждый Богу, мы погружаемся в мир, который несет в себе отпечаток Божией премудрости, Божией славы и, вглядываясь в этот мир, можем познавать Бога. Правда, не так непосредственно, не с такой прямотой, как святые Его познают в молитве или в опыте, но этот мир нам открывает, а не закрывает Самого Бога.

Теперь: перед лицом нашего мира, перед лицом падшего мира, перед лицом мира, в котором действует благодать Божия, мира, в который вошел Христос Воплощением и в котором умер на кресте, и воскрес, перед этим миром, где действует Святой Дух с первого мгновения его сотворения, встают перед человеком вопросы, запросы его ума, и отчасти даются ответы, которые происходят, как я сказал, из глубин его существа, из его нутра и отчасти из его способности думать на основании того, что нам открыто Самим Богом. И тут играет громадную роль наше понимание Священного Писания.

Библейские книги написаны людьми разных эпох. Когда вы читаете произведения разных пророков, разные книги Ветхого и Нового Завета, вы видите, что язык менялся. Те же слова значили не одно и то же в разные эпохи; и наоборот, разные слова порой говорят об одном. И приходится, с одной стороны, вдумываться в слова, вглядываться в них, пробовать уйти в глубины, из которых они вышли, и с другой стороны, обращаться в глубины собственного сердца. Если взять Ветхий Завет, иногда слова очень менялись. А когда они переходили в переводы, то порой невозможно узнать тот же отрывок на разных языках.

Но и в целом язык падшего мира, который мы употребляем, потому что принадлежим этому миру, не может выразить адекватно, совершенно то, что этот язык должен описать в первых главах книги Бытия, потому что мы говорим на языке падшего мира о том, что было до падения. Если можно сказать так: описывается на языке двух измерений то, что происходило в трех измерениях. И поэтому, когда мы читаем эти главы, мы должны знать, что они говорят по сущности своей правду, но что мы не можем «придираться» к словам и видеть в словах точное изображение того, что было.

Могу дать один-другой пример относительно переводов. Когда Новый Завет был переведен на лапландский язык, переводчики столкнулись с одной проблемой. Се, Агнец Божий, вземляй грехи мира (Ин 1:29). Ягнят-то в Лапландии не было, и потому невозможно было перевести это словом, которое точно выражало бы образ, стоящий за этим словом. И первые переводчики вместо ягненка назвали Христа маленьким моржом, потому что морж – дело понятное, а ягненок – небывалое существо.

То же самое мы видим в других местах. Например, в псалмах есть место, где говорится, что душа человеческая стремится к Богу, как лань стремится к источникам вод (Пс 41:2). Лани-то у них не было, и пришлось искать другое слово, чтобы понятие было передано. И с этим надо считаться: и лань, и морж – законные переводы, потому что они говорят не о том или другом звере, а о том или другом состоянии души, о том или другом соотношении с Богом.

Когда стали делать переводы на западные языки (я сейчас сосредоточусь на этом), переводы делались с точки зрения данной культуры и употреблялись слова, которые были понятны людям данного времени и данной страны. Это не значит, что перевод был неверный, это значит, что он передавал смысл, но не формально. И тут начались проблемы, потому что некоторые слова оказались началом, причиной расхождения между верующими разных эпох и разных культур. Самые понятия стали меняться. И в связи с этим приходится читать и Ветхий, и Новый Завет не только глазами ума, не только с хорошим словарем, но стараясь проникнуть в то, что хотели выразить писавшие эти слова. Есть замечательное и пугающее порой место в писаниях старца Силуана, где он говорит, что и Ветхий, и Новый Завет можно понимать только внутренним опытом, одной головой невозможно понять. И (это действительно дерзновенное слово) что, если бы пропали все книги Ветхого и Нового Завета, наш опыт о Боге дал бы нам возможность восстановить ту же истину, не текст, разумеется, не чудотворно восстановить существовавший и пропавший текст, а познать ту же истину и выразить ее новыми словами, новыми образами, но с такой же истинностью и правдивостью. И когда мы читаем Ветхий и Новый Завет, мы должны научиться вчитываться в слова (потому что каждое слово несет с собой какой-то смысл), не делаясь вместе с этим рабами тех или других слов.

Перед людьми всех эпох с самого начала вставали вопросы, которые потом встали перед наукой. Помню, отец Георгий Флоровский говорил, что ереси порой возникали из того, что люди ставили перед собой вопросы, на которые наука или философия их времени не могла еще ответить. Но на эти вопросы наука и философия дальнейших времен начали находить или нашли ответы. Он упомянул тогда арианство; Арий разбился на вопросе: как Бог мог стать человеком, как мог Вечный стать частью времени, как Бесконечный мог ограничиться плотью? Для него это было непонятно, и только много столетий спустя вопросы о вечности и времени, о бесконечности пространства и ограниченности пространства были поставлены по-новому наукой. В XIX веке они были поставлены совершенно по-новому, и если бы Арий жил в это время, он не споткнулся бы на этих вопросах. То же самое можно сказать о целом ряде других проблем.