Эра Рок - Тринадцать полнолуний

Я знаю, с каждым днём вы становитесь сильнее. Но надеюсь, теперь для вас не секрет, растёт и моё мастерство и я так же как и вы хорошо осведомлён о будущем. Так что, вперёд к нашим вершинам. А когда наберётесь ума и опыта, прошу на встречу со мной, чтобы взвесить наши успехи на без пристрастных чашах весов Господа. До встречи, мой визави, и совет вам на будущее: приходите на встречу, которую вам назначили раньше, знание обстановки — ключ к контролю над ситуацией, — Людвиг козырнул по-военному, прищёлкнул каблуками, развернулся и ушёл, оставив Генри наедине со своими мыслями.

А подумать действительно было о чём. Генри очень много вынес из этого разговора. Теперь он знал, зло хитро, коварно и обольстительно. Оно прекрасно подковано во всех жизненных ситуациях и у него на всё найдётся ответ. Оно изобретательно и предприимчиво. «Эту стену лбом не прошибёшь. Надо научиться бороться с ним его же оружием. Эта борьба началось задолго до того, как появился я и осознал свою сущность. Но раз он говорил со мной, значит, я действительно, смогу ему противостоять, я тоже воин, воин света, способный сдерживать его натиск. Я готов к борьбе и чувствую в себе силу. Та голубая пирамида — дверь в бесконечный выбор. Мои сны, Юлиан — это наставники и подсказчики, которые ведут меня к цели, известной только богу» думал Генри, смотря на россыпь звёзд, подернувшуюся предутренним туманом. «Да, ты прав. Теперь смотри пристальнее по сторонам, чтобы самому не попасть в расставленные ловушки. В твоих силах отвести от них и тех, кто будет рядом с тобой в жизни» снова прозвучал голос в голове Генри, словно ставя точку над всеми его раздумьями.

Вернувшись в спальную комнату, Генри тихо прошёл к своей кровати и, не раздеваясь, упал на подушку. Он чувствовал, что всего через секунду к нему придёт сон, которого он ждал, предчувствовал всем своим сознанием. «Приди, бог сна Морфей. Дай мне забыться во власти твоей» — это последнее, что подумал Генри перед тем, как свинцовая тяжесть навалилась на его веки.

Это был даже не сон, а скорее, видение. Все чувства и ощущения были настолько чёткими и явными, что было совершенно очевидно, не верить в действительность происходящего просто глупо. Мир, в котором оказался Генри, переливался всеми мыслимыми и немыслимыми цветами. Чудный луг с густой, высокой травой был усыпан невероятным количеством цветов, которые ни цветом, ни формой не повторяли друг друга. Дышать было так легко, как будто, не только лёгкие, но и всё тело впитывают в себя волшебный аромат. Лазурный небосвод был освещён невидимым источником света. Казалось, будь он внизу, в него можно было окунуться и испытать чудную, необыкновенную лёгкость, раствориться в нём. Генри казалось, его тело, словно разделилось на несколько частей, потому что он одновременно мог чувствовать, слышать, видеть и ощущать запахи. Он словно распался на молекулы и растворился в запахе, свете, цвете и воздухе, мог безошибочно указать, какой аромат источает каждый цветок. Сладостная нега окутала его, подарив такие чудесные чувства, которые в жизни он ещё никогда не испытывал. «Если искать определение счастья, то вот оно. Вот бы остаться тут подольше, что бы насладиться этим волшебным, неземным чувством покоя».

Подумал Генри, зажмурился, вдыхая воздух.

Он стоял спиной к западу, хотя здесь география не имела никакого значения. Вот именно оттуда, со спины и появилось матовое облачко, которое он сразу заметил. Где-то, в глубине души, возникло чувство, именно ради этого он появился здесь, в этом мире, полным волшебства и таинства. По мере приближения, клубясь и переливаясь матово-серебристым светом, облако стало медленно таять, принимая очертания человеческой фигуры. Чем ближе оно приближалось к Генри, тем становилось очевиднее — это хрупкая, очень красивая женщина. Она, каким-то невероятным образом, не касаясь земли, не шла, а плыла по воздуху. «Боже мой! Кто это?! Как она обворожительна!» у Генри перехватило дыхание и он был прав. Все художники, скульпторы, поэты и писатели, собравшись вместе, не смогли бы даже на десятую, тысячную долю описать красоту, нежность, изящество женщины, которая приближалась к застывшему в изумлении Генри. Белокурые волосы волнистыми локонами обрамляли её утончённое лицо, на котором, словно освещённые изнутри, лучились радужным светом нежно-голубые глаза, в которых можно было раствориться без остатка, утонуть, смотрели, казалось, прямо в душу Генри. Матово-бежевая, похожая на новорожденный коралл кожа не имела ни одного изъяна и источала чудный аромат свежести. Изящный, грациозный стан этой восхитительной женщины-девушки, ибо её возраст точно определить было невозможно (на вид от 18–20 до миллионов, оставивших какой-то еле уловимый отпечаток в её глазах) сводил Генри с ума. «Боже мой! Вот она, моя любовь, страсть и жизнь!» подумал Генри. Он почувствовал головокружение от захлестнувшей его необычной, невероятной, незнакомой до сих пор, сладостной неги.

Девушка, тем временем, подошла ближе и грациозно приподняла левую руку, словно приветствуя Генри. Улыбнулась лучистой, обворожительной улыбкой, обнажив ровные, белоснежные зубки, цвета созревшего жемчуга. Постояла мгновенье, будто давала Генри насладиться её ослепительной красотой, потом стала медленно поворачиваться вокруг себя. Её платье из тончайшей, чуть прозрачной ткани похожей на нежный шёлк, мягко касаясь травы, не вызывало ни малейшего волнения зелёных стебельков. Оно проходило сквозь каждую травинку, не разрушая её.

Девушка развернулась лицом к Генри и ужас, животный страх сковал нашего героя, сжав своей ледяной, колючей рукой сердце. Вместо восхитительной, юной прелестницы перед Генри появилась чудовищно-отвратительная старуха. Пахнуло сыростью, тленом и смрадом. Описать эту уродливую особу было также невозможно, как и чудную красоту той, которую сменила эта жуткая, разлагающаяся человекоподобная развалина. Серо-чёрные лохмотья её балахона развевались, хотя не было даже малейшего намёка на поветрие. Её мутные, почти чёрные глаза, подёрнувшиеся смертельной пеленой, скорее, даже не глаза, а полупустые глазницы, затягивали, вынимая душу, словно болотная трясина. Генри покрылся холодной испариной, не в состоянии сдвинуться с места. Если бы он мог, то побежал бы прочь, не оглядываясь. Ноги, сделавшиеся ватными и не послушными, отказали своему хозяину. Он хотел зажмуриться, но веки, будто держал кто-то, чтобы он смотрел и смотрел на это ужасающее зрелище. Старуха хищно улыбнулась, обнажив разлагающиеся дёсны с чёрными остатками-пеньками сгнивших зубов, больше напоминавших звериные клыки. Пристально посмотрела глазницами на Генри и развернулась на месте вокруг себя.