Алексей Карпюк - Вершалинский рай

Прогнал от храма кринковских торговцев, запретил подпускать их и близко к церкви, пообещав всем необходимым снабжать со складов консистории.

Иконку Ченстоховской божьей матери, память Юзефины, поместил в самый дальний угол церкви.

Выбрал недалеко от храма место под филиал гродненского монастыря, и землемер из Соколки незамедлительно размерил теодолитом площадку, расставил колышки.

Затем, подарив Альяшу золотой крестик, владыка Антоний приступил к следующей церемонии — посвящению Альяша в монашеский сан. Пострижение в иночество — церемония сложная. Опасаясь, что строптивый мужик выкинет какой-нибудь фокус, архиерей сократил обряд до минимума.

Два архимандрита подвели к владыке Альяша в одном белье, поднесли ножницы. Владыка приказал:

— Возьми ножницы и даждь ми я-а!..

Альяш все перепутал и подал серебряный предмет не тем концом. Архиерей его выручил, сам трижды бросил наземь и трижды поднял ножницы, а затем подрезал ими космы новообращенного, дав ему новое имя — Иоанн. Священники трижды пропели «Господи, помилуй», напялили на дядьку подрясник, и на этом пострижение окончилось.

Службу в церкви архиерей поручил вести отцу Якову, приказав Альяшу сдать строение под расписку протоиерею Кринковского собора отцу Савичу.

В помощники иноку Иоанну владыка дал молодого игумена Серафима с тремя монахами, которых предусмотрительно захватил из Гродно.

В последний день владыка Антоний с утра до полудня стоял на паперти, давая бабам возможность обслюнявить свою мясистую, волосатую десницу поцелуями и благословляя каждую.

Только коренным образом реформировав грибовщинскую общину, владыка отправился домой.

Поселившись с монахами в селе, отец Серафим как бы стал помогать Альяшу — иноку Иоанну. От архиерея не отстал виленский католический епископ, отправив для равновесия в Грибовщину представителей «Живых ружанцев» [21]. Село, где каждый человек всегда на виду, получило новую тему для пересудов и сплетен.

Вечерами игумен Серафим, представительный молодой мужчина с черной густой бородой и ослепительной белизны зубами, зачастил к Чернецким. Хозяевам из-за домашних дел разговаривать недосуг, и игумен терпеливо возился с малышами, пока не появлялась Зоська из «Живых ружанцев». В расшитом краковском кожушке и в высоких, зашнурованных до колен ботинках, не поднимая глаз на мужчин, она бросала: «Слава Иисусу Христу!» — и принималась раздавать детишкам сласти, мастерить из тряпья кукол; отец Серафим в это время всегда почему-то торопился уйти домой.

Когда затем уходила и Зоська, любопытная тетка Настя выглядывала-во двор и каждый раз видела, как маячит у хлева тень игумена. Будущая монашка подходила к нему, и они растворялись в темноте.

— Вот еще фокусы! — плевался Николай. — Будто нельзя встретиться без посредников! Ходят сюда, только время отнимают!..

— А тебе что, жалко? — вступалась тетка Настя за святую пару. — Девушка должна докладывать начальнице, где была, у них там, думаешь, мед? Живут, как в казарме, а каждому хочется на волю, вот и заходит к нам!

— А-а, поэтому она и кожушок летом носит?

— Ну, слава богу, дошло до него! — издевалась Настя над мужем. — Можно подумать, сам не был молодым… Смотри не выдай их, если мать игуменья спросит!

— Да мне-то что? Я даже рад! И сам не раз думал: молодая, красивая — и ни людям пользы, ни себе!

Что касается помощников отца Серафима, то они проводили время не столь романтично.

Шурка Банадиков приехал из армии на побывку и отправился ночевать в гумно. Парень лежал на сене, вдыхая знакомые с детства запахи и радуясь, что он дома, как вдруг скрипнула дверь и в гумно вошли двое. Мужчина бормотал что-то невнятное по-русски, а женский голос отвечал по-польски:

— Zaczekaj, bo mi porwiesz wszystko, jak wtedy! Ja sama!.. [22]

Ритмично прошуршала солома. Послышались два глубоких вздоха. Тогда снова скрипнула дверь и наступила полная тишина.

Шурка вылетел из гумна.

— Видать, отец Владимир из Альяшовой шайки снова с католичкой баловался! — проворчал отец. — Говорил тебе — подопри изнутри дверь цепом! У нас, сынок, теперь такое творится, что и в городе не увидишь!..

Третий монах от скуки запил и дошел до того, что нередко спал под забором. Но так было только вечерами.

Днем монахи исправно выполняли обязанности, возложенные на них консисторией. Все подарки, которые народ продолжал нести пророку, монахи аккуратно приходовали и отправляли в Гродно. Вскоре Альяшу и его ближайшему окружению не на что было купить даже соли и керосину. Инок Иоанн сообразил, что его обвели вокруг пальца.

Альяша, как библейского Адама, подтолкнула к бунту женщина.

Настя Чернецкая шла по воду и у Альяшова дома увидела красочную картину. Хозяин в темном монашеском клобуке, длинном подряснике, подпоясанном толстой веревкой, косил в огороде клевер для буланого, а Тэкля, держась за штакетину, обливалась горючими слезами. Грибовщинские женщины принимали близко к сердцу переживания необычной пары, и Чернецкая не отказала себе в удовольствии постоять, послушать.

— Альяшок мой лю-убый, голубок мой ненагля-адный, сиротиночка ми-илая, дитятко ро-одное! — громко, чтобы слышали соседи, причитала Тэкля. — Почему мне нельзя поухаживать за тобой, рубашечку твою постирать, еду тебе приготовить? — Тэкля старательно имитировала старых плакальщиц.

— Отстань! — рявкнул Альяш. — Не скули тут, как сука!

Тэкля не унималась:

— Зачем ты им поддае-ошься? Отцу Серафиму с Зоськой встречаться можно, а почему нам с тобой запрет вы-ышел?! Разве ему католичка пара, разве так в святых книжках пишется? А у нас с тобой и ве-ера одна…

— Не твое дело! — несколько спокойнее проворчал Альяш, махая косой уже не так ровно. — Не лезь не в свое…

Тэкля еще настойчивее тянула:

— Чтоб того архиерея паралич разбил, какую одежду он на тебя напя-алил, на смех людям вы-ыставил! Как Самсону, рученьки-ноженьки спеленали!.. Обдурили нас буржуи, обдури-или, кудри твои шелковые остри-игли, крылья соколу обрезали!.. Разве ты когда-то таким был?!

Как и положено настоящему мужчине, Альяш женских слез не выдержал. Остановился вдруг, подумал и заговорил, обращаясь не то к селу, не то к небу:

— Что-о, одели меня, падлы, в эти лохманы и думают — купили? Командовать мною будут? С кем говорить, с кем жить прикажут? А я уже ничего не стою?! В своей церкве не имею права даже за клирос зайти?.. Серафим, молокосос какой-то, будет учить, как мне говорить с народом? Мелочь совать на керосин и свечи?.. А кто он такой и откуда взялся?! Где вы были все, где был этот щенок, когда я своими мозолями, горбом своим, жилы вытягивая, церкву строил, когда последнюю корову, последнюю картошку на иконостас продал?! В Гродно сидел, чаи с кренделями распивал, а теперь мной понукает, прохвост!.. Не на того напал! Постойте же, попы-шкуродеры, я вам устрою фокус! Меня еще чудотворец кронштадтский учил, как обходиться с вами!..