Мильхар - Прогрессивный сатанизм. Том 2

Здесь масса тропинок, которые, петляя, ведут через заросли кустарников от одного строения к другому.

Живут уже, конечно, не только в казармах. Казармы не вместили всех желающих. Как незабвенный Карлсон, каждый строит здесь то что хочет и там где хочет. Очень много деревянных террас, разрисованных голубыми и зелеными красками. Можно увидеть дом в виде пагоды, а рядом с озером возвышается точная копия Сиднейского оперного театра – гордости Австралии. В этой "точной копии" тоже живут люди.

Сменилось уже несколько поколений. А многие селятся прямо в старых строительных вагончиках, неведомо откуда притащенных на берега здешних озёр.

Приехать в Христианию может каждый и когда захочет. Но поселиться здесь чужаку практически невозможно. Вас примут, только если вы придёте под руку с женщиной или мужчиной, "гражданами Христиании", выбравшими вас в качестве спутника жизни.

Поэтому, несмотря на всеобщий интерес, постоянное население в Христиании по-прежнему небольшое – около 600 человек. Этого более чем достаточно для небольшого района.

При общей перенаселённости в Христиании до сих пор можно найти абсолютно пустые строения бывшего арсенала: здесь жить нельзя – земля до сих пор отравлена тяжёлыми металлами, применявшимися в военном деле.

Идеалисты первых поколений, старожилы Христиании не любят торговцев травкой и гашишем. Особенно, если это люди, которые пришли со стороны. Но это часть финансовой и духовной самостоятельности Христиании, часть отвоёванной в многолетних стычках свободы. Вообще, трудно сказать, чем на сегодня является коммуна для Копенгагена. Вряд ли угрозой. Христиания не разрастается и не претендует на это. Просто в любом поколении находится определённое количество людей, готовых выбрать именно этот образ жизни.

В остальном же жители Христиании живут как обычные датчане. Ходят на работу или получают пособие – правительство открыто заявляет, что безработные в Свободном Городе обходятся ему дешевле, чем где-либо ещё. А чьи-то дети, подрастая, задумываются о большем комфорте и уходят в другой, внешний мир. Кого-то из тех, кто в 1970 году первым проломил дырку в историческом заборе, уже нет на свете.

Но их страна Утопия живёт по своим законам. Здесь прилично зарабатывают на мифологии для туристов. Но, в конце концов, налоги от этого пойдут в общую казну.

И деньги на покупку лимузинов для чиновников отчисляться оттуда не будут.

Из газеты "Иностранец"

Никто не желает отказываться от свободы. Но вопрос становится значительно более сложным, когда нужно решить: какой частью своего имущества я согласен рисковать, чтобы остаться свободным, и насколько радикальным изменениям готов подвергнуть свою жизнь для сохранения автономии.

Когда речь идет о жизни и смерти или о физической свободе, то для человека, еще полного сил, сравнительно легко принимать решения и действовать. Если же дело касается личной независимости, выбор теряет свою определенность. Мало кто захочет рисковать жизнью из-за мелких нарушений своей автономии. И когда государство совершает такие нарушения одно за другим, то где та черта, после которой человек должен сказать: "Все, хватит!", даже если это будет стоить ему жизни? И очень скоро мелкие, но многочисленные уступки так высосут решимость из человека, что у него уже не останется смелости действовать.

То же самое можно сказать о человеке, охваченном страхом за свою жизнь и (или) свободу. Совершить поступок при первом сигнале тревоги относительно легко, так как тревога – сильный стимул к действию. Но если действие откладывается, то, чем дольше длится страх и чем больше энергии и жизненных сил затрачивается, чтобы его успокоить, не совершая поступка, – тем меньше человек чувствует себя способным на какой-либо поступок.

При становлении режима нацистской тирании, чем дольше откладывалось противодействие ей, тем слабее становилась способность людей к сопротивлению. А такой процесс "обезволивания" стоит только запустить, и он быстро набирает скорость. Многие были уверены, что уже при следующем нарушении государством их автономии, ущемлении свободы, они наверняка предпримут решительные действия.

Однако к этому времени они уже не были ни на что способны. Слишком поздно им пришлось убедиться в том, что дорога в лагерь смерти вымощена не совершенными в нужное время поступками.

Влияние концентрационных лагерей на автономию свободных граждан также шло постепенно. В первые годы режима (1933-1936) смысл лагерей заключался в наказании и обезвреживании отдельных активных антифашистов. После 1936 года, когда политическая оппозиция была сломлена и власть Гитлера окончательно укрепилась, в Германии уже не осталось отдельных людей или организаций, которые могли бы серьезно угрожать существованию нацизма.

Хотя по-прежнему имели место индивидуальные акты протеста, подавляющее большинство сосланных в лагеря в последующие годы выбирались по причине их принадлежности к какой-либо группе. Их наказывали, поскольку данная группа почему-либо вызвала недовольство режима, или могла вызвать его в будущем.

Главным стало наказать и запугать не отдельного человека и его семью, а определенный слой населения. Такой перенос внимания с индивидуума на группу, хотя и совпал с приготовлением к войне, нужен был, в основном, для обеспечения тотального контроля над людьми, еще не полностью лишенными свободы действия.

Иными словами, индивидуальность следовало растворить в полностью послушной массе.

К тому времени, хотя недовольные еще оставались, подавляющее большинство немцев приняли гитлеровское государство и всю систему. Однако их лояльность к режиму расценивалась как акт свободной воли, совершенный людьми, которые все еще обладали значительной внешней свободой и чувством внутренней независимости.

Оставалась также власть отца над своим домом. Про человека, который на деле и полностью распоряжается жизнью своей семьи, и черпает самоуважение и чувство надежности в своей работе, нельзя сказать, что он полностью потерял независимость.

Поэтому следующая задача государственной тирании – покончить и с этими свободами, мешающими созданию общества, состоящего целиком из существ, полностью лишенных индивидуальности. Те профессиональные и социальные группы, которые хоть и приняли идеологию национал-социализма, но протестовали против ее вмешательства в сферу своих личных интересов, должны были научиться стоять по стойке смирно и усвоить, что в тоталитарном государстве нет места для личных устремлений.

Уничтожить все группы, которые еще обладали какой-то степенью свободы, было бы нерентабельно – это могло бы повредить государству и нарушить работу промышленности, жизненно важной ввиду надвигавшейся войны. Следовательно, их надо было принудить к полному подчинению путем запугивания. Гестапо называло такие групповые меры "акциями" и применило их первый раз в 1937 году.