Василий Ардамацкий - Последний год

Два дня назад в коридоре Государственного совета Гучков остановил Родзянко.

— Рад, что встретил вас, собирался искать, — энергично и громко сказал он. — Мне кажется, что обстоятельства принуждают нас встретиться для серьезного разговора. Вы это не чувствуете? — И, не дожидаясь ответа, закончил — Когда почувствуете, дайте мне знать. Извините, что задержал вас… — И он широкими шагами заспешил дальше.

«Но что ему надо? — подумал Родзянко. — На пустые разговоры он не станет тратить время, он человек в высшей степени деловой… Вот кого не хватает Думе — такого человека дела…»

И вчера звонок по телефону:

— Ну как, Михаил Владимирович, не почувствовали?

— Я встречусь с вами охотно.

— Минуточку, я загляну в свой кондуит… Значит, так… я могу в четверг, в И часов утра. Место выберете вы сами и сообщите — мне все равно где…

И вот сейчас они встретятся здесь, в Думе.

Но что все-таки хочет Гучков? Понимая, что разговор будет о самом важном, Родзянко достал из сейфа заветную папку со своими записями. Бегло просматривая их, он восстанавливал в памяти то, что в них не вошло, и делал на полях пометки.

Дверь бесшумно открылась, и в кабинет вошел тщедушный мужчина с болезненно-желтым лицом:

— Доброе утро, Михаил Владимирович. Родзянко вздрогнул и нехотя отозвался:

— Да, да… проходите.

К нему пожаловал заведующий министерским павильоном Думы Лев Константинович Куманин. Родзянко давно предупрежден, что этот пронырливый господин является главным информатором Протопопова обо всем, что происходит в Таврическом дворце. Хотя он числился по министерству юстиции, надо думать, что второе жалованье, по министерству внутренних дел, ему не мешало. Куманин уже узнал о том, что заказан кофе на две персоны, и пришел выведать, кого председатель собрался принимать в пустой Думе.

— Однако вы, Михаил Владимирович, не знаете усталости, — мягким голосом начал Куманин. Ожидая приглашения сесть, он уже положил руку на спинку кресла. Но приглашения не последовало.

— Это я уже слышал от нашего швейцара… — ворчливо ответил Родзянко, не отрываясь от бумаг. Воробьи, живущие на карнизах Таврического дворца, знали, что думский швейцар — человек полиции. Родзянко поднял голову и взглянул на Куманина, но тот и бровью не повел.

— Если на открытие Думы пожалует господин Протопопов и, как тогда, не захочет быть вместе с другими министрами, куда его определить? — спросил он.

— Лев Константинович, разве это моя обязанность?

— Да все тревожусь я, как бы чего не напутать, в рану соли не насыпать.

— Вы что, Протопопова считаете раненым? Куманин неопределенно хмыкнул:

— Да как считать, Михаил Владимирович… Кабы я был министром, я бы Думу за квартал обходил.

— Посоветуйте это Протопопову… У вас ко мне все? Я очень занят…

Куманин поклонился и вышел, ступая на носках.

Просмотрев записи, Родзянко придвинул к себе корзиночку с почтой. Письма, письма, письма — вся Россия засела письма писать. Можно не вскрывать, в письмах одно и то же — проклятья Распутину, обвинения генералов в измене, вопли о нехватке продовольствия…

Родзянко взял два конверта с казенными штемпелями. Вскрыл миниатюрным ножичком первый, посмотрел на подпись… «Примите уверения в искреннем уважении и преданности, князь Львов…» Начал читать письмо: «Председатели губернских земских управ, собравшиеся в Москве… вот итоги их единодушного мнения… Беспрерывная смена министров и высших должностных лиц государства в таких условиях, в которых она происходит, в связи с постоянным изменением проводимой этими лицами политики ведет к прямому параличу власти… Мучительные, страшные подозрения, зловещие слухи о предательстве и измене, о тайных силах, работающих в пользу Германии… Председатели губернских земских управ пришли к единодушному убеждению, что стоящее у власти правительство, открыто подозреваемое в зависимости от темных и враждебных России влияний, не может управлять страной и ведет ее по пути гибели и позора, и единогласно уполномочили меня в лице Вашем довести до сведения членов Государственной думы, что в решительной борьбе Государственной думы за создание правительства, способного объединить все живые народные силы и вести нашу родину к победе, земская Россия будет стоять заодно с народным представительством…»

Тяжело вздохнув, Родзянко взялся за другое письмо. Это от главноуполномоченного всероссийского союза городов… «Милостивый государь Михаил Владимирович. Тревога и негодование все больше охватывают Россию…» Он не стал читать — все про то же… Все всё видят и правильно понимают, кроме одного — Дума ничего, решительно ничего сделать не может… На эти письма он и отвечать не будет.

Но вот письмо из родного Екатеринослава. От управляющего имением.

Родзянко с тревогой распечатал конверт:

«Глубокоуважаемый Михаил Владимирович!

Все мы тут беспокоимся, как Вы там, как со здоровьем…» (Это неважно, дальше, дальше… Вот!) «Не получив от Вас ответа, второй раз пишу о том же. Надо решать с южным клином Ваших земельных угодий, что, как я уже писал, составит что-то около 800 десятин. В прошлом году, как Вы знаете, мы не взяли там и половины урожая из-за засухи. В этом году снимем и того меньше — снова засуха и отсутствие в деревнях работоспособных мужиков, вчера, например, в поле работало… четыре человека. Покупатель клина пока еще не отвалился, но надо решать незамедлительно. Напомню еще, что нынче обработку под озимые мы там не проведем — по той же причине. А что будет по весне, один бог знает… А деньги останутся деньгами, и, когда полегчает, можно будет осуществить Вашу давнюю мечту — купить соседнее с северной стороны имение. Оно так заколоченное и стоит и пойдет по дешевке…»

Родзянко оторвался от письма. Боже, как далеко отринулось от него все это: его бесценное имение, богатейшая земля от горизонта до горизонта, беззаботная его жизнь там с семьей в большом добротном доме, пахнущем зимними яблоками, пруд под сенью вековых лип, его любимый цветник, звуки рояля, летящие из открытых окон в тихий вечерний сад…

Комок к горлу…

Управляющий еще верит в деньги — наивная душа. Нет. Не продавать ни в коем случае! Сегодня же надо послать телеграмму…

Гучков — коренастый, плотный, затянутый в черный сюртук — вошел стремительно, казалось, ворвался. Энергично сжал руку Родзянко. Сел в кресло, устроился в нем поудобнее. Огляделся вокруг:

— Ничего не изменилось… В сих стенах прошли не лучшие дни моей жизни…

— Я могу повторить ваши слова, — вздохнул Родзянко, прикрыв глаза набухшими тяжелыми веками.

— Ну вот, значит, мы думаем одинаково и нам нужно быть вместе, — сразу перешел к делу Гучков, глядя на рыхлое лицо председателя Думы.