Робин Хобб - Ученик убийцы

Я смотрел, как они крадучись, беззвучно подходят. Я удивился этому, потому что они могли бы закричать и тогда вся команда явилась бы посмотреть, как меня берут в плен. Но эти люди следили друг за другом так же, как они следили за мной. Они не охотились стаей, но каждый надеялся, что другие умрут, убивая меня, и добыча перейдет к оставшемуся. «Перекованные», не пираты.

Страшный холод охватил меня. Малейший звук драки приведет пиратов, в этом я был уверен. Так что если «перекованные» не прикончат меня, то это сделают они. Но когда все дороги ведут к смерти, нет никакого смысла бежать по любой из них. Пусть все идет своим чередом. Их было трое. У одного был нож. Но у меня была палка, и я умел ей пользоваться. Они были тощими, оборванными, по меньшей мере такими же голодными, как я, и такими же замерзшими. Один, я думаю, был женщиной, которую я видел прошлой ночью. Когда они приближались ко мне, так беззвучно, я решил, что они знают о пиратах и боятся их так же, как и я. Не стоило думать об отчаянии, которое все-таки подвигло бы их напасть на меня, но в следующее мгновение я подумал, испытывают ли «перекованные» отчаяние или какие-нибудь другие чувства. Может быть, они слишком тупы, чтобы осознавать опасность.

Все тайное знание, которое дал мне Чейд, все свирепо-элегантные уроки Ходд относительно того, как следует сражаться с двумя или более противниками, испарились. Потому что, когда первые двое оказались в пределах досягаемости, я почувствовал, как крошечное тепло, которое было Кузнечиком, угасает в моем сознании. «Кузнечик»,– прошептал я в отчаянной мольбе, чтобы он каким-то образом остался со мной. Я почти видел, как кончик хвоста шевельнулся в последней попытке вильнуть. Потом ниточка щелкнула и искра погасла. Я был один. Поток черной силы ворвался в меня, как безумие. Я шагнул вперед, воткнул конец моего посоха в лицо мужчины, быстро выдернул его и продолжил замах, который прошел через нижнюю челюсть женщины. Обычное дерево срезало нижнюю часть ее лица – таким сильным был мой удар. Я ударил снова, пока она падала, и это было все равно что ударить пойманную в сеть акулу гарпуном. Третий бросился на меня, вероятно думая, что ему удастся избежать удара. Мне было все равно. Я отбросил палку и схватился с ним. Он был костлявый, и он вонял. Я бросил его на спину. Его дыхание пахло мертвечиной. Пальцами и зубами я рвал его, в этот миг будучи не больше человеком, чем был он. Он не пустил меня к Кузнечику, когда он умирал. Мне было наплевать, что я с ним сделаю, лишь бы ему было больно. Он отвечал мне тем же. Я протащил его лицо по булыжнику, я пихнул большой палец ему в глаз, он вонзил зубы мне в запястье и до крови расцарапал мне щеку. И когда наконец он прекратил сопротивляться, я подтащил его к дамбе и сбросил тело вниз, на камни.

Я стоял, задыхаясь, кулаки мои все еще были сжаты. Я свирепо смотрел в сторону пиратов, почти надеясь, что они придут, но все было тихо, если не считать шума волн и булькающего дыхания умирающей женщины. Или пираты не слышали шума, или были слишком сосредоточены на своем деле, чтобы проверять источники ночных звуков. Я ждал на ветру кого-нибудь, кто захочет прийти и убить меня. Ничто не пошевелилось. Пустота нахлынула на меня, вытесняя мое безумие. Так много смерти в одну ночь – смерти, совершенно бессмысленной.

Я оставил разбитые тела на разрушающейся дамбе в распоряжение волн и чаек. Потом я ушел. Я не чувствовал ничего от них, когда убивал, – ни страха, ни злобы, ни боли, ни даже отчаяния. Они были вещами. И когда я начал свой длинный путь назад в Баккип, я перестал чувствовать что-либо от себя самого. Может быть, подумал я, «скованность» заразна и теперь я заболел. Но мне не было до этого никакого дела, и я не мог заставить себя беспокоиться по этому поводу.

Мало что из дальнейшего путешествия сохранилось в моей памяти. Я шел всю дорогу, замерзший, уставший и голодный. Я не встретил больше «перекованных», и те несколько других путников, которых я встретил на оставшемся участке дороги, не больше, чем я, хотели разговаривать с незнакомцем. Я думал только о том, чтобы добраться до Баккипа. И Баррича. Я достиг Бак-кипа через два дня после начала праздника Весны. Стражники у ворот сначала попытались остановить меня, Я посмотрел на них.

– Это Фитц,– ахнул один,– а говорили, что ты умер. – Заткнись, – рявкнул второй. Это был Гедж, мой давний знакомый, и он быстро сказал: – Баррич был ранен, он в лазарете, мальчик.

Я кивнул и прошел мимо них.

За все годы, проведенные в Баккипе, я ни разу не бывал в лазарете. Баррич, и никто другой, всегда лечил мои детские болезни и несчастья. Но я знал, где он находится. Я слепо прошел через группы веселившихся и внезапно почувствовал себя так, как будто мне снова шесть лет и я пришел в Баккип в первый раз. Я цеплялся за пояс Баррича всю эту длинную дорогу из Мунсея, а его нога была разорвана и перевязана. Но ни разу не посадил он меня на чью-нибудь лошадь и не доверил уход за мной никому другому. Я проталкивался среди людей с их колокольчиками, цветами и сладкими кексами, пробираясь к внутреннему замку. За бараками было отдельное здание из белого камня. Там никого не было, и я незамеченным прошел через вестибюль и в комнату за ним.

Пол там был устлан свежими травами, и широкие окна впускали поток воздуха и света, но в комнате все-таки чувствовалось что-то казенное. Это было плохое место для Баррича. Все кровати были пустыми, кроме одной. Ни один солдат не лежал в постели в дни Весеннего праздника без крайней необходимости. Баррич с закрытыми глазами распластался на узком матрасе, залитом солнечным светом. Я никогда не видел его таким неподвижным. Он отбросил в сторону свои одеяла, его грудь была перебинтована. Я неслышно подошел и сел на пол у его постели. Он лежал совсем тихо, но я чувствовал его, и повязка двигалась в такт его медленному дыханию. Я взял его за руку.

– Фитц,– сказал он, не открывая глаз, и крепко схватил мою руку.

– Да

– Ты вернулся. Ты жив.

– Да. Я пришел прямо сюда, быстро как мог. О Баррич, я боялся, что ты умер.

– Я думал, что ты умер. Другие все вернулись несколько дней назад. – Он прерывисто вздохнул. – Конечно, этот ублюдок оставил лошадей всем остальным.

– Нет, – напомнил я ему, не выпуская его руку, – это я ублюдок, помнишь?

– Прости, – он открыл глаза. Его правый глаз покраснел от прилива крови. Он попытался улыбнуться. Тогда я увидел, что опухоль на левой части его лица все еще не спала. – Так. Славная парочка. Ты должен поставить припарку на эту щеку. Она гноится. Похоже, тебя поцарапал какой-то зверь.

– «Перекованные», – начал я и не смог объяснять дальше, но вместо этого тихо сказал: – Он оставил меня к северу от Кузницы, Баррич.