Элеонора Раткевич - Рукоять меча

– Ты бы хоть мальчика постыдился… нехорошо ведь…

Кэссин ощутил дурноту. А будь он неладен, этот Кенет! Он опять ухитрился произнести совсем не те слова. Ему бы сейчас вопить и кататься по полу от дикой боли… или молить о пощаде… или высокомерно молчать, раз уж он такой храбрый… или осыпать ненавистного мучителя оскорблениями и издевками… или сказать что-нибудь другое… Другое, не это, совсем другое, какие-то совсем другие слова! А он опять сказал что-то не то! И опять от его слов начинает казаться, что не слова неправильны, а все, что творится вокруг, неправильно, неестественно, глупо, мелочно и постыдно. Постыдно… хоть бы мальчика постыдился… какого еще мальчика, здесь же нет никого… так это он – о нем? Это Кэссин – мальчик? На себя посмотри, молокосос, я ведь старше тебя!

– Мальчика, говоришь? – растягивая слова, произнес кэйри. – А ведь это мысль. Странно, что я сам не догадался.

Кэссин отступил на шаг, чтобы не видеть лица своего кэйри. Но он и не глядя на него мог понять, что тот измыслил нечто жуткое. Вон как пленник помертвел – а когда били, не испугался.

– Значит, мальчика, – сквозь зубы процедил кэйри. – Так вот, умник. Времени у тебя на размышления немного. До рассвета. Если не надумаешь, завтра тебе предстоит тяжелый день. Тебя будут пытать. До смерти. Вот этот мальчик и будет. Если я не ошибаюсь, ты бы этого очень не хотел?

Он шагнул к пленнику, и его усмехающееся лицо оказалось совсем рядом с окровавленной маской.

– Так пожалей мальчика, – издевательски прошептал он. И Кенет впервые отвел глаза. Гобэй обернулся к Кэссину.

– Отведи его обратно, – распорядился он. – Не то сам, пожалуй, не дойдет. Проследи, чтоб ему дали умыться. Накормить его как следует, напоить. Можешь даже дать ему вина. Раны перевязать… словом, постарайся, чтобы к утру он был в сознании. Понял? Исполняй.

Кэссин осторожно вывел Кенета в коридор. Хорошо еще, что кэйри отпустил стражу. Кэссин не смог бы показаться стражникам на глаза рядом с избитым Кенетом.

– Больно? – задал он совершенно идиотский вопрос.

– Да не очень, – к его изумлению, ответил Кенет почти ровным голосом. – Скорее противно. Как помоями облили…

– Не больно? – не поверил своим ушам Кэссин.

– Не очень. – Кенет провел руками по лицу, утирая кровь. Когда он отнял ладони от лица, на месте зияющей раны багровел свежий шрам.

– Я ведь живучий, – объяснил он потрясенному Кэссину. – И на мне все очень быстро заживает. Я же как-никак целитель…

Да, это верно. Кэссин вспомнил, как невероятно быстро срослись его сломанные руки – слишком быстро даже для мага.

– Но ведь боль – это совсем другое, – запротестовал ошеломленный Кэссин.

– Другое. Так ведь я еще и воин, – согласился Кенет, входя в свою камеру, и без сил повалился на пол.

У Кэссина окончательно голова пошла кругом.

– Воин? Ты? В этой одежде?

– Полевой агент с полным посвящением. Мне хайю носить не обязательно. А вот уметь терпеть боль и избавляться от нее – обязательно.

Он слегка усмехнулся какому-то воспоминанию.

– Вот только понял я это не сразу. Мой учитель меня этому с самого начала учил… а я, признаться, понебрежничал. Мне тогда казалось, что уметь драться гораздо важнее. А потом я сломал ключицу. Больно было – ну не то слово. С тех пор я хоть немного ума набрался… не то бы мне сегодня несдобровать.

Воин? Этот худой маг с крестьянскими руками? Полевой агент с полным посвящением – в его-то годы? Невозможно. Маги и вообще редко становятся воинами – незачем им. Сколько-нибудь знающий маг и без воинской выучки от любого воина отобьется, даже не прибегая к помощи магии. Да и потом… воин – это что-то большое, бугрящееся мускулами… вроде Кастета. Вот Кастет похож на воина. И наверняка уже стал им. Очень ему этого хотелось. Как он заранее старался соблюдать воинский канон… и какое презрение он испытывал как будущий воин к любому мучителю, любому палачу… и с каким омерзением Кенет отвернулся от протянутой ему плети, чтобы даже не смотреть на нее – не то что коснуться ненароком… и страшный короткий резкий удар без замаха, проламывающий удар, только по случайности не совсем достигший цели…

Невероятно. И все же Кенет не солгал. Такое отвращение подделать невозможно. И удар такой нанести не всякий сумеет. Кенет похож на воина не больше, чем грабли на меч, – но он действительно воин. Полевой агент с полным посвящением.

– Так вот почему ты так злился, что тебя поймали? – сообразил Кэссин.

– Не злился, – поправил его Кенет. – Досадовал. Конечно, поэтому. Как маг я свалял дурака, но как воин… такой дурости даже названия нет. Если выйду отсюда живой, мне мой учитель такую гонку задаст – готов биться об заклад, трое суток мне не есть, не пить, не спать, а бегать с мечом по колючему кустарнику и стараться, чтоб он меня не поймал. Хотя старайся не старайся, а поймает наверняка.

– А ты ему все расскажешь, как дело было? – Кэссин ужаснулся при мысли о том, в какой неистовый гнев придет неведомый ему наставник Кенета при подобном известии.

– А как же иначе? – в свою очередь удивился Кенет. – По-твоему, я должен соврать? Хоть ты меня не оскорбляй. Хватит с меня и твоего хозяина.

– Так это было оскорбление? – Кэссин даже не заметил, что Кенет опять назвал его кэйри хозяином, хотя обычно при этом слове он выходил из себя.

– А что же еще? Протянуть мне… это… – Кенета передернуло. – Один раз я прикоснулся к этой мерзости… ради друга… но я тогда только-только сделался воином и не привык еще… и я должен был так поступить, выхода не было… но чтобы по доброй воле… умеет твой хозяин людей оскорблять, ничего не скажешь.

И снова Кэссин пропустил мимо ушей ненавистное слово «хозяин». Мысли его занимало совсем другое.

– Воин, – зло протянул он. – Чистоплюй. А ведь я даже не плеть. Я – палач. Я тебя завтра пытать буду. Тебе на меня даже смотреть не должно. Так почему же ты со мной разговариваешь?

Кенет устало пожал плечами.

– Палачом ты станешь завтра, – тихо сказал он. – А сегодня ты пока еще человек.

Кэссин побледнел.

– Еды тебе пришлют, – процедил он. – До завтра, воин.

И вышел, бешено хлопнув дверью.

Он уже почти дошел до конца коридора, когда до его слуха долетело то, чего он так и не услышал в допросной камере, – безумный крик боли и отчаяния, мучительные рыдания и неразборчивые мольбы.

Кэссин остановился, с трудом преодолевая желание броситься назад. Он весь взмок, руки его тряслись, но он даже не обернулся. Он постоял немного, резко выдохнул сквозь стиснутые зубы и пошел дальше.

Кенет уже и забыл, когда он плакал в последний раз, – только помнил смутно, что в те давние времена слезы вроде бы приносили облегчение. Да нет, вряд ли. Наверное, память его подвела. Лицо его было залито слезами, он рыдал, давясь судорожными всхлипами, но легче на душе не становилось.