Шамиль Идиатуллин - Город Брежнев

Я застонал и обвалился на пол.

И так почти неделю.

Мы пропустили три дискотеки, День Нептуна и «Зарницу», которую Пал Саныч все-таки решил провести – под общим руководством Валерика. Да и пофиг. Ясли это все по сравнению с нашими сборами.

Зато я с чистой совестью отказался рисовать стенгазету – она ж про «Зарницу», а откуда я знаю, что да как там было.

Зато Вован проспорил мне ножик на пять лезвий (говорил, что я пять сложенных вместе шиферин ребром ладони не разобью), а Серый – олимпийский рубль (говорил, что я ему «Речфлот» ногой с башки не сшибу).

И зато я успел на «Королевскую ночь». Только я не знал, что она королевская, это только девки знали. А мы всё продрыхли. Так жалко. Не потому, что девки вымазали нас зубной пастой, как площадку в школе юных инспекторов дорожного движения. А потому, что меня мазала лично Анжелка – сама сказала. И была она, сказала, в простыне на голое тело. Врала, наверное.

А может, и нет.

На прощальной дискотеке Анжелка сама меня пригласила на медляк, и мне было пофиг, что все смотрят, тем более что никто и не смотрел, а свет, кажется, сам погас.

Впервые в жизни мне хотелось остаться в лагере. Дико хотелось.

Потому что Анжелка осталась на третью смену.

И мое сердце осталось – или, не знаю, диафрагма, селезенка, еще какой-то кусок мяса, который выдрался из самой моей середки и без которого было пусто и тоскливо. Навсегда, наверно, осталось.

А я уехал.

– И это все, что ты можешь мне предложить? – спросил Федоров.

Он упорно тыкал Павлу Александровичу, а тот упорно не желал отвечать тем же. Я вам не кум и не сват и вообще первый раз в жизни вижу и не отношусь к любителям брудершафтов и лобызаний с высокими гостями, тем более с ревизорами и уж совсем тем более с явными столичными «парашютистами». И это вы меня об услуге просите. Так что могли бы быть и повежливее. А не смогли – ну, вам жить, как уж хотите. И я буду как хочу. Хочу, например, с одним затруднением справиться. И справлюсь, хоть вы истыкайтесь.

– Петр, э-э, Степанович, у меня тут, вообще-то, пионерлагерь, а не автотранспортное предприятие. И вообще – это я, что ли, вам командировку готовил? И их водителя лихачить тоже не я заставлял. Так что…

– Но у тебя же нормальный водитель есть.

– Да, на договоре. И автобус есть. И детей полтораста человек, сто сорок восемь, чтобы точно. Их в баню возить надо, на экскурсии, в походы, я уж молчу про подвоз продуктов. Это крупа, масло, мясо, макароны – вы на себе предлагаете таскать? Или пионеров цепочкой каждое утро ставить, чтобы из рук в руки…

– Ладно, ладно, понял я все, – недовольно сказал Федоров, вытирая огромной ладонью плешь, как будто успевшую подрумяниться. – Парень хоть толковый?

– Вполне. Толковый, надежный. Вспыльчивый слегка, ну и…

Павел Александрович запнулся и решил не уточнять, что Виталий бывает упрямым до тупости, при этом порой ведет себя как избалованный карапуз в гостях у престарелых тетушек: искренне верит, что ему все заведомо должны, а тех, кто устоял перед его обаянием, похоже, презирает до ненависти.

Федоров, к счастью, запинки не заметил, к тому же Павел Александрович немедленно развернул тезис по поводу вспыльчивости, поведав историю побиения нечестивых местных. Гость выслушал историю с явным удовольствием и констатировал:

– Понятно, почему ты его удалить хочешь.

– Ну да. Фингалы прошли, а осадочек остался. Хотя, кстати, и не прошли – я одного из этих видел в станице недавно, до сих пор в гипсе. Нас, правда, по кривой обходит.

– Вот и хорошо. А чего тогда от героя избавляешься, если стороной обходят?

– Так зачем провоцировать. Ко мне тут из поселкового совета приходил… Аксакал такой. Говорит, я все понимаю, наши сами нарвались и вообще безобразие это, шалить на территории детского учреждения, но вы, говорит, меня тоже поймите – общественность негодует, к тому же мы тут все сватья-братья, а в гипсе, например, мой племянник внучатый. Родня меня пилит. Давайте, говорит, что-нибудь придумаем. И тут по вашему поводу звонят.

– То есть ты скажешь, что уволил хулигана-драчуна, – догадался Федоров. – Умно, согласен. И волки, и овцы.

Павел Александрович кивнул и неожиданно для себя признался:

– К тому же он с главным воспитателем моим рассобачился совсем. Ходит, не здоровается, игнорирует, плохой пример показывает. А пример заразительным получается, в него ведь пол-лагеря влюбленные, что пацаны, что девчонки, хотя смена только началась, ну и воспитательницы некоторые. Да вы сами поймете, как увидите.

– Красавчик, что ли?

– Красавец, скорее. В хорошем смысле. Так что Ольге Игоревне моей совсем худо. А ей воспитательный процесс еще почти три недели держать. Я-то сам по хозяйственной части больше, так что…

– Конфликтный красавец, получается, – отметил Федоров уже без удовольствия.

– Да нет. Он такой… Принципиальный. К тому же отслужил там.

Федоров не понял, а когда Павел Александрович вкратце объяснил, похмыкал и сказал:

– Слушай, а это даже интересно. И давно на КамАЗе работает? А, ладно, давай познакомимся наконец, сразу все и спросим.

Павел Александрович высунулся в окошко и крикнул:

– Рустик, найди, пожалуйста, Виталия Анатольевича, и срочно пусть ко мне!

Сафаров из второго отряда, как обычно, распростершись у школьного крыльца, пытался поймать загар на кривые белые пятна. Пятна на лицо, грудь и кисти ему посадила взорвавшаяся в руках бутылка с карбидной смесью. Об обстоятельствах происшествия Сафаров не рассказывал. Он вообще мало что рассказывал – в основном сидел, зажмурившись, под солнышком, лишь иногда провожал косым взглядом первоотрядниц в особенно ушитых юбках. Не криминал. Павел Александрович сам научился отлеплять глаза от такого зрелища лишь к концу первой смены.

Услышав окрик директора, Сафаров встал, потер глаза, застегнул рубашку и неспешно побрел в сторону обрыва, ничем не показав, что делает это во исполнение просьбы – или хотя бы что услышал просьбу.

Тоже не криминал. Павел Александрович давно убедился, что Сафаров не подводит.

Он и не подвел. Виталий появился, едва директор лагеря с гостем из технической дирекции КамАЗа успели бегло коснуться вопроса «А вдруг не согласится». Почему-то Павел Александрович подумал об этом лишь теперь и тихо всполошился.

– Согласится, – уверенно сказал Федоров. – И не таких обламывали.

Павел Александрович сказал, помедлив:

– Я бы не хотел, чтобы его обламывали.

– А кто хотел бы? Не боись, директор, нормально с твоим красавцем будет. И в его интересах. Мне как раз нужны…

Он замолчал, потому что в дверь постучали. Виталий пришел.

Павел Александрович опасался не зря: Виталий немедленно уперся рогом. Выслушал просьбу, почесал кожу под усом и уведомил: