Наталья Рубанова - Сперматозоиды

В конце семнадцатого века некий смышленый студент по фамилии Гам обнаружил то, что называют нынче зрелой гаплоидной мужской половой клеткой. Позднее открытие прозорливца описал Левенгук, а сам термин ввел уже г-н К.М. Бэр, если Сане не изменяет память, в 1827-м. Так учили: головка, шейка, тело, жгутик с тоненькой нитью… И понесло же в медички! – назло, назло: маминым нотам, папиным буквам. Нет бы перезагрузиться, ампутировать, но как? У Саны слишком долгая память, Сана до сих пор помнит, как зубрили о н и черепно-мозговые страшилки [21]: «Об орясину осел топорище точит…» – «Ага: об – нервус ольфакториус, орясину – оптикус, осел – окуломоторус…» – «Много еще?…» – « топорище – нервус трохлеариус, точит – тригеминус…» – «А факир, собрав гостей, выть акулой хочет» – «И далее по списку: абдуценс, фациалис, кохлиарис, глоссофарингеус, вагус, акцессориус, хипоглоссус…».

О, ночное царство вагуса! И какой только нерв у нее не «блуждал», когда она, Сана, вместо того чтобы думать о предмете , думала о предмете смешной своей, как ей теперь кажется, любви! Прошлый век, прошлый век… К тому же N, как ни крути, ампутировать-таки удалось, причем с минимумом осложнений: если что и осталось, так это фантомные боли, и где теперь N, Сане нет ровным счетом никакого дела: рука в руке – о, почти сентиментально, если б не так жестко – руки не увидать … Впрочем, чего это она! К делу: итак, в наличии ядро с папашиным наследством. Акросома, позволяющая живчику проникнуть в оболочки мамашиной яйцеклетки. Митохондрии и спиральные нити в шейке и теле: все для совершения нехитрых – зато каких быстрых! – движений. Влагалище терпит живчик не более двух с половиной часов, шейка матки – чуть более сорока восьми. Живчик движется против течения – о, хитрый лис: вперед и вверх, до встречи с яйцеклеткой! Скорость три миллиметра в минуту, вот вам и детки в клетке. «Цу кикн цу дем тухес» [22], – говорила чья-то еврейская бабушка, а Сана возьми да запиши.

Она идет от Болотной к Лаврушинскому: плохо сбитые планы, весь день наперекосяк. Нужно перекантоваться, всего-то несколько часов. Ок, ок, ваша взяла. С другой стороны, когда еще окажешься в Третьяковке? Сколько Сана не была там – семь лет, девять? Топ-топ: в каком году, в каком чаду привели ее сюда впервые?

Они с матерью долго стоят перед «Автопортретом» Серебряковой: плутовские – и вместе с тем немного печальные – глаза, летящие брови, мягкие, для стихов и поцелуев созданные губы, чувственный поворот головы, роскошные волосы, оголенное плечо… «Стиль модерн. Помнишь, читали?» – Сана угукает, завороженно разглядывая будущее свое отражение. – «Она словно играет, чувствуешь? Оцени, кстати, симметрию: как все спокойно, уравновешенно… А помнишь картины Валентина Серова? Мы только что видели… ну-ка, скажи, что именно мы видели». – «Персики видели. Девочку с персиками…» – «Это дочь Мамонтова. Помнишь, кто такие меценаты?» – Сана снова угукает, но мать не отстает: «Кто такие меценаты? Помнишь, как звали Мамонтова? Чем он занимался?» – «У него денег много было, он картины скупал у бедных художников…» – Мать качает головой: «Серов, который написал дочь Саввы Ивановича, сказал об автопортрете Серебряковой… да ты художницу-то запомнила?» – «Угу…» – У Саны устали ноги, она хочет пить, но мать, усевшись на фирменного конька-гробунка (вложить в ребенка все свои знания, всю душу, о…), не останавливается: «Серов сказал, что ”Автопортрет у зеркала – очень милая, свежая вещь “ ». – «Ну и ладно». – «Как это – ладно?» – брови матери ползут вверх: ей и в голову не приходит, что меньше чем через двадцать лет огневолосое ее чадо станет едва ли не копией брюнетки, с поры расцвета которой (автопортрет датирован 1909-м) не пройдет и века… Пропуская мимо ушей высоко!художественный треп, Сана, переходя из зала в зал, думает о том лишь, что завтра, в школке (как, впрочем, и послезавтра, и после-после… да неужели всегда? сейчас, того и гляди, разревется) снова начнется травля: «Ры-жа-я! Ры-жа-я! Ры-жа-я – бес-сты-жа-я!» – возможно, детство Саны, как и многих других фосфоресцирующих ворон, закончилось первого сентября.

О, накрахмаленная удавка воротничка-стойки («И ничего он не давит, не притворяйся!») и кусачего («Да оно совсем не колется! И не выдумывай!») форменного платья – унылого, темно-коричневого («Зимой и летом одним цветом ЧТО? – школьная форма, Ёлочка!»)… Самым же неприятным кажется Сане напяленный («Что значит напяленный ? На перемене нахваталась?») на арестантскую робу – минус десять лет жизни – фартук, словно бы приказывающий СИДЕТЬ! маленькой самочке… Но Сана не хочет, не хочет на место , не хочет фартука, особенно – белого, подразумевающего появление в школке на час раньше, где: «Кто дежУрные? – Мы дежУрные – Самые дежУрные – Лучшие дежУр-нЫ-Е…», а потом весь день: «Жиртрест-мясокомбинат, жиртрест-мясокомбинат!» – худо, худо Мите Копейкину, что там Санины ссадины – цветочки! Его дед после уроков встречает, чтоб пионеры часом почки-то не отбили… Особенно достается эндокринному от Кащейки. Когда ее словечки переходят, по мнению Саны, Митин болевой порог, она подхватывает свой ранец, и… олэй! Дубасить друг друга без синяков, почти профессионально – взрослые не должны ничего знать: первое условие.

Первый раз ей задрали подол форменного платья в третьем классе: на перемене, в шутку. Потом оказалось, что на урок, то есть до кабинета, нужно в прямом смысле дойти: дойти сквозь «коридор в коридоре» – через природу животную к природе неживотной ; добраться – доползти? долететь до смерти? – туда, где над черной доской, устрашающе поблескивающей от сладкой воды (сахар приносят по очереди, у классной график), зависли портреты обоих Ильичей (аббревиатурка БЛ) да вырезанная криворукой училкой ватманская полоска, напоминающая павшим духом: «Учеба – наш главный труд!»

…итак, Сана, твой выход: пространство между пунктами А и В оккупировано врагами, на подоконниках – С – зрители: сочувствующие и равнодушные. Чтобы преодолеть расстояние от А до В, нужно всего лишь просочиться сквозь строй добежавших живчиков, выбравших, против кого они будут дружить (много позже, мутируя в пресловутый офисный планктон, эти ребята продолжат скучные свои игры, переведя их в разряд корповойн низшего пошиба).

Поначалу Сана отступает, но вовремя останавливается, понимая: хоть раз дашь слабину – пощады не жди. Впрочем, не следует ждать ее, и не капитулируя: направо пойдешь – себя потеряешь, налево… Сана отчетливо слышит барабанную дробь, хотя прекрасно знает, что никаких барабанов здесь нет и быть не может, и вдруг ловит себя на том, что все это с ней уже было – отчасти дежавю, но лишь от части . Да-да, т а к она уже шла, шла, гордо подняв голову, сквозь «коридор в коридоре», шла с такими же, как и она, отступниками, выступившими против Системки, с которой, как выяснится после расстрела (голубейшее небо, наст, скрипящий под босыми ногами, пронизывающий до костей страх – да не до костей, чего там! до штанов мокрых!), не нужно бороться: единственно верный способ – не замечать, не подпитывать, перехитрить Чудище Обло, бесстрастным соглядатаем стать.