Марианна Гончарова - Аргидава

Словом, тогда Маша оглянулась и стояла, смотрела им вслед. Еще этот зонтик дурацкий, как летучая мышь, вывернулся от ветра и сломался. И зашевелилась в душе нежданная горячая ревность и уверенность, что на месте девочки в капюшоне должна была идти она. Идти, помахивая сумкой, слушать, о чем рассказывает Игнат. И не только слушать, а понимать как никто, сопереживать и чувствовать как никто. Маша прямо увидела себя, идущую медленно рядом, почувствовала запах влажного от дождя серого пальто Игната, близко рассмотрела даже ткань, буклированную, издали серую, а на самом деле – черную с красным. Ей хотелось побежать догнать, оттолкнуть девочку в капюшоне: а ну уйди отсюда! И сказать ему. Прямо в лицо сказать. Ты! Сказать ей тоже… Сказать им, что… Крикнуть им. Да пошли вы оба! Вон отсюда! Из моей жизни уйдите в ваших клетчатых пальто! И не надо мне! Ничего от вас не надо. Не хочу, не хочу, не хочу!

Машка стояла, смотрела им вслед, всхлипывала, по-детски обиженно шмыгая носом.

С той встречи прошло какое-то время, возможно, год, в течение которого Маша была дружелюбна, но суха. Была насторожена, в гости к Добровольским не ходила, тем более времени не было, пришлось много заниматься. В университете они с Игнатом почти не виделись, а если и виделись, то он уже окончил аспирантуру и был в другом статусе. Так просто не шлепнешь по плечу, привет, мол. Преподаватель кафедры. А Маша всегда бегала в стае своих подружек. И приветливо здоровалась: «Здрасте, Игнат Игоревич». А то и просто издалека махала ему ладошкой.

– Ты просто бессовестная! – позвонил Игнат. – Ну ладно, я, как оказалось, тебе не друг. Но почему ты Асю бросила? Она скучает.

– Ася скучает. Ася… Я тоже, тоже очень по ней скучаю! – растроганно ответила Маша.

– Ну и я тоже. Скучаю. Привезли экспонаты из Аргидавы. Пока держат в запаснике. Я договорился. В субботу идем.

И вот спустя какое-то время…

Накрапывал мелкий косметический дождик, они брели из музея, где разглядывали предметы быта из раскопок крепости. В музее они замерзли как цуцики и шли в кафе согреться. Игнат поднял капюшон у Машиного пальто и надвинул ей на глаза. Они брели уставшие. Игнат, чтобы развлечь Машу, читал свои и чужие стихи, читал хорошо, умно, не артикулируя театрально, рассказывал что-то спокойно, заглядывая ей в лицо, спрятанное в капюшоне.

У Маши в тот день было какое-то дежавю. Казалось, что все это уже было, но с ней или не с ней – непонятно. Ощущала она какой-то холод, неприятность, которую она почему-то никак для себя не могла сформулировать. Она шла мрачная, подпихивала носками башмаков редкие мокрые желтые листья, а Игнат заглядывал ей в лицо и спрашивал осторожно:

– Тебе плохо? Тебе не холодно? Ты не промочила ноги?

Машка нервно шагала, грохотала каблуками дурацких, как ей казалось, совсем неподходящих ей туфель, которые и купила только потому, что…

Ну да ладно.

И только через много дней она рассказала Игнату о том осеннем дне, когда она встретила его, так очевидно влюбленного в девочку. Девочку в клетчатом пальто с капюшоном. Оно, это простенькое, но веселое пальто так понравилось ей, да все понравилось – и пальто, и сама девочка, и ее шоколадные туфельки, и такая же сумка, – что Машка примерно такое же себе купила. И пальто. И сумку эту дурацкую, кстати, она оказалась тяжелой, неудобной. И туфли с каблучками, хотя такое не любила. Купила и надела в тот день, когда Игнат позвал ее в музей. Назло ему надела. И себе назло.

И однажды призналась. Все рассказала как есть – что ее мучает.

– Так. Давай уточним, – потом спрашивал Игнат. – Девушка, которую ты со мной видела, была в клетчатом пальто? В красно-серую клетку? В коротком пальто? На замке?

– Дааа… Кажется, да. В туфельках еще таких, как у меня… То есть у меня, как у нее… То есть… – догадалась Маша еще раньше, чем Игнат произнес вслух. – Сумка еще… Между прочим, тяжелая сумка. Неудачная.

– Не было никакой девушки в капюшоне. Не могла ты меня встретить в октябре. В это время я был на сборах, прыгал с парашютом! Ты что, забыла, что ли?! Я же плечо повредил, сломал два ребра и лежал в госпитале. Маха! Этой девушкой была ты. Ты встретила нас с тобой. В будущем октябре. Скорей всего, ты опять замерла, уставилась куда-то, поворошила время, как ты одна умеешь. И увидела.

Теперь и он знает, мрачно размышляла Маша, что с головой у меня что-то не так. Хотя и говорит, что это глупости. Утверждает, что такое со мной, потому что я чуткая. До чего же обидно, что к кому-то приходят чудеса в виде белого коня с принцем на борту, а я вижу или события из прошлого, отчего у меня на носу вдруг оказывается красное несмываемое пятно, или свое будущее под дождем в капюшоне, картинка которого так меня вымотает, что, пока доживешь до него, этого будущего, уже ничего не чувствуешь, одну усталость.

…Мне, признаться, было страшно, какие-то воспоминания из детства: замкнутое пространство подземных святынь Киево-Печерской лавры, ряды кипарисовых гробниц в нескончаемых коридорах, где почивают нетленные святые мощи подвижников благочестия, ушедших в добровольное затворничество, в вечности которых призывали убедиться экскурсоводы, указывая на открытые высохшие маленькие человеческие ручки.

Это сейчас я бы серьезно и где-то даже с трепетом, уважая решение затворника отрешиться от всего мирского, земного, суетного, монаха бесстрашного решение остаться наедине с собой, со своими мыслями о последнем своем земном вздохе, подошла бы и убедилась, да, нетленны. Но тогда, в тринадцать лет, в самом сложном человеческом возрасте, взглянув на одну из ручек под стеклом, я чуть не потеряла сознание и, включив свое воображение, к ручке той пририсовала и все остальное. В детском искреннем недоумении, что ж, мол, не предадут земле несчастного, зачем выставляют как экспонат выставочный? Я упорно думала, спала плохо и все никак не могла понять, зачем же так с ними поступают, для чего и какая от этого польза, чему и кому служат они, схиму принявшие навечно. А с отцом Васылем я тогда еще знакома не была и не дружила.

И вот образ тех самых ручек сплелся в моем воображении с гнетущим замкнутым пространством подземелья. Мой страх передался и моей героине Маше.

– Ого… – протянул Игнат, рассматривая замок.

Новый замок с кодом был погнут, оцарапан, но, то ли вскрывали его, то ли не смогли вскрыть, было неясно.

– Странно, кому понадобилось лезть сюда? – Маша разглядывала глубокие борозды на замках.

– Тому, кто год назад украл у Аси ключи.

Игнат долго возился с замками, а Маша все время думала: вот бы не открылось, вот не открылось бы подольше. Но сначала щелкнул один замок, потом, спустя минуту, – второй. Игнат откинул крышку, обитую жестью, показались полусгнившие деревянные ступеньки. Игнат зажег фонарик, и Маша обреченно принялась спускаться следом за ним. Учитывая прежний опыт, медленно, старательно прощупывая ступеньки. Несколько ступенек внизу прогнили окончательно, и пришлось прыгать.