Мария Галина - Автохтоны

Фейерверк над крышами рассыпался алыми, изумрудными перьями, в самом сердце огня вырос и опал пульсирующий цветок. Раздалось приглушенное хоровое «ура!».

Он покачал головой и вырубил ноут. Знобило все сильнее. Из-за царапины? Это ведь царапина…

– У вас йод не найдется? Должна быть аптечка.

Сонная Вероничка выглянула из-за конторки.

– Где-то есть… – сказала она неуверенно. – О! Нашла!

– Не поможете? А то я спину содрал и сам никак…

Неловко, но сегодня он побывал и в более щекотливых ситуациях. Просто праздник какой-то. День интимных услуг.

– Кто это вас так?

Он не видел, что она там делает, потому что стоял, подняв локти и подтянув задранную футболку и свитер вверх. Но щипать начало снова.

– Собака вроде.

– Здоровая. Прыгнула, что ли?

– Да. Откуда, я их тут вообще не видел. Одну только. Маленькая, уши торчат. В попонке. Их, кажется, называют папильон, таких собачек.

– А, это, наверное, пани Агаты собачка!

– Да, пани Агаты.

– Тут, в центре, собак не любят. Грязь от них. А у нас туристы. Мэрия штрафует. А в пригородах полно. Идешь вечером, асфальт разбит, темно, лужи, заборы глухие. И собаки. Лают, лают… Воют.

Еще одна ракета осыпала крыши золотым, мерцающим снопом колосьев.

– Вы там живете?

– Жила, – сказала она неопределенно. – Ну вот, все в порядке.

Он опустил футболку, оправил свитер.

В блюдечке у конторки молоко было свежим, но уже подернулось желтоватым жирком. Если кошка его не пьет, зачем они вообще его наливают? И где кошка?

– Спасибо. Вас ведь Вероника зовут?

– Да, – сонные глаза не выразили никакого интереса.

– Скажите, а есть такое место, где собираются антиквары? Старые книги, монеты…

– А, это сразу за монастырем Сакрекерок. Там такая каменная стена в тылах, они там каждый день собираются. Только это утром надо. Они к полудню уже уходят.

– Спасибо, – сказал он. – Огромное вам спасибо. За все. Я, пожалуй, пойду спать.

– Спокойной ночи, – сказала Вероничка равнодушно и отвернулась.

Он перепрыгнул через канаву, прорытую поперек улицы – вчера ее еще не было, – и мышцы туго напружинились, и это было приятно. Дальше будет еще веселее. Дальше будет погоня и теплое, соленое, ударяющее в ребристое небо, щекочущее горло… Уже сейчас его перышком щекотало предвкушение, горячее и влажное. В животе сжалось и распустилось, сжалось и распустилось, словно бы второе сердце.

Он сидел на жесткой койке, хватая воздух ртом. Было очень холодно. Они из экономии выключают отопление на ночь, что ли? Ноги подергивались, как у бегущей во сне собаки, и он никак не мог остановить этот бег.

Фейерверки отгорели, подсветку выключили, цветные огни дальней дискотеки больше не вращались в низких тучах. Было совершенно, совершенно темно, словно в окне особняка на Варшавской. Где-то шуршат ветками черные голые сады, скрипят штакетники, поблескивают мокрые железнодорожные пути, переплетаются, сходятся, расходятся, светятся синие путевые огни, там, дальше, – мосты, полустанки, крикливые тетки с пирожками, гуси, палисадники, а дальше – ничего, лес, поле, темные тучи, алые прорехи в них, закат, рассвет, небо, небо, небо… Как хорошо трястись на жесткой койке, и пить пиво, и заедать пирожками, и выходить на станции покурить, и больше ни о чем не думать.

Два алых глаза таращились на него из темноты. Он вздрогнул, не соизмерив спросонок расстояния, и только потом сообразил, что это светятся сигнальные огни далекой телебашни на холме.

Однажды так уже было, подумал он. Я увидел их и заплакал. До этого я никогда их не замечал. Дети осваивают мир постепенно, острова реальности поднимаются из темного моря возможностей. С той ночи огни были всегда.

А если бы тогда он не сказал мне, что это просто-напросто телевышка? Я бы увидел великана, перешагивающего деревья и дома, глядящего сверху, с темного неба, страшными своими рубиновыми глазами? И с тех пор по ночам вместо телевышки всегда бы воздвигался в небе и пускался в ночное странствие ужасный монстр?

Они нас обманывают, подумал он, сворачиваясь калачиком в постели, – взрослые всегда обманывают детей.

Точно, дамский роман. На обложке заключенный в сердечко загорелый блондин обнимал бледную брюнетку. Где они находят таких блондинов? Таких брюнеток?

Она прятала улыбку за маской равнодушной вежливости. Обычно бывает наоборот.

– Вам как всегда?

Он не выспался. И замерз. В чужом городе рано или поздно почему-то становится сыро и холодно. Оттого, что носишь все время одно и то же? Одна и та же обувь, одна и та же куртка… Или потому, что тут и впрямь сыро и холодно.

– Да, пожалуй. А что у вас еще есть?

– Яичница есть глазунья. Омлет. Еще отбивные, но я вам не советую. Они вчерашние. Давайте я вам куртку зашью. Пока вы завтракаете.

Он не поворачивался к ней спиной, откуда она знает про куртку? Он гадал, пока по дороге к своему столику не увидел мельком себя, отраженного в зеркале при входе. Ах, ну да. Оттуда и знает.

Рухнул с неба мокрый снег, проехал розовый фургончик с рекламой молочных продуктов на борту, взлетели жалюзи в магазинчике напротив.

– Я сварила сегодня с корицей. Вы ведь любите с корицей. – Она не спрашивала, а утверждала.

У нее были полные, уютные руки, а лак на мизинце чуть-чуть облез. Когда-то это казалось вульгарным, красный лак. А теперь – трогательно-ностальгическим, домашним.

– Скажите, а как… как вам удается не прогореть? Продукты ведь… порции…

– А вы кто, санитарный инспектор? Или налоговый?

– Нет, что вы. Я просто так, поддержать разговор.

– Вы лучше пейте кофе.

Запеканка была вкусной и свежей. Он ей так и сказал, когда расплачивался.

И в этот раз не с изюмом, а с лимонной цедрой.

– Вот, держите…

– Спасибо, – сказал он. – Это… очень… с вашей стороны. Спасибо.

Куртка была зашита очень аккуратно, хотя шов все равно неприятно бугрился. Купить, что ли, новую?

– Не за что.

На левой круглой щеке появилась ямочка, мигнула и исчезла.

– Все равно, спасибо. А к монастырю Сакрекерок – это куда?

– Как выйдете, сразу направо. Через площадь. А дальше его уже видно.

Он хотел ей сказать что-нибудь приятное, но она снова углубилась в книгу, как бы отгородившись от него нарисованными объятьями. Он натянул куртку и вышел в холодное утро.

«Голубая чашка», в сущности, очень странный рассказ. Такой мог бы написать Сэлинджер, родись он в России и на пятнадцать лет раньше. Правда, тогда бы он был не Сэлинджер, а какой-нибудь Селиванов. Или Голиков. То есть, в сущности, никакой разницы.

Драма с закушенным ртом. И главная, неразрешимая тайна – кто на самом деле разбил голубую чашку?

Молодая красивая Маруся (так ее и видишь, сероглазую, русую – Маруся – русая) обвиняет в этом маленьком преступлении мужа и дочку Светлану (опять же светловолосая – Светлана – возможно, еще более светловолосая, чем мать). Они говорят – мыши. Так и есть? Или кто-то из них покрывает другого – молодой отец маленькую Светлану или она – его? Откуда у Маруси голубая чашка? Кто ее подарил? Почему она так дорога Марусе? А если так дорога, почему она стояла в чулане, когда ее разбили? От кого Маруся ее прятала? И почему?