Ирина Муравьева - Соблазнитель

– Какой твой подъезд? – спросила она у кудрявого Пышкина.

– Шестой, – сказал Пышкин.

– Он тоже в шестом?

– Кто он? – спросил Пышкин.

Она разозлилась.

– Учитель наш, Миша! Он тоже в шестом?

– Он? Нет. Он в четвертом.

– А ты на каком этаже?

– На втором.

– А! Ну, так и он на втором.

– Нет, он на девятом.

– Ах, ладно! Неважно, – сказала она.

Миша Пышкин распахнул перед нею дверь своего слегка зловонного, хотя его вымыли месяц назад, салатного цвета подъезда.

– Ты знаешь, я что-то не в форме сегодня, – сказала она. – И давай лучше завтра.

– Но завтра суббота…

– Ах да! Ну, неважно.

И вдруг убежала. Это было ее особой, весьма неприятной и странной привычкой: вот так развернуться и вдруг убежать. И не оглянуться ни разу.

Побежала она, однако, не к метро, как огорченно решил Пышкин, а спряталась рядом с лотками и стала смотреть на потоки людей, спешащих домой после долгого дня. Через час она увидела Бородина, спокойно и задумчиво идущего по общей для всех дороге. Чужой, независимый и непонятный, он шел, ел какую-то сдобу с вареньем, и выпуклые голубые глаза смотрели не под ноги, не на людей, смотрели они в синеву между ветками и с той синевою шептались о чем-то, хотя весьма трудно шептаться без слов. Она осторожно последовала за ним, держась на приличном расстоянии, подождала немного, достала зеркальце из сумки, быстро оглядела в нем свое лицо и вскоре вскользнула в четвертый подъезд.

Если вы меня спросите, дорогие читатели, был ли у нее какой-то заранее продуманный план, я просто плечами пожму. Я не знаю. Наверное, был. А быть может, и не было. Одно мне приходит сейчас в голову: она была так влюблена, что все кошки, орущие ночью от страсти, – те кошки, которые делают невыносимой жизнь пенсионеров, рабочих и школьников, те бедные, зеленоглазые кошки, которые землю готовы прогрызть, желая достичь неземного блаженства, – так вот: по сравнению с тем, что творилось сейчас в ее детской и женской душе, бездомные и сладострастные кошки, их вопли отчаянья, мощные стоны, утробные, громкие их зазыванья, – ну просто ничто. Даже сравнивать глупо.

Она позвонила в обшарпанную дверь и громко глотнула горячего воздуха. Андрей Андреич, школьный учитель и специалист по английской литературе, неторопливо открыл ей. Он был босым и успел уже намочить под краном волосы и лоб – день был очень жарким, и многие люди вообще погружали себя кто куда: кто в воду фонтана на Пушкинской площади, а кто даже в сизые волны Москвы-реки, спустившись по временем стертым ступеням.

Он открыл дверь, и Вера Переслени сразу же перешагнула порог, слегка оттолкнув его. Безумие было на лицах обоих, какая-то тьма, дым какой-то, как будто внутри человеческих тел их горели леса, и поля, и долины, и взгорья.

– Зачем ты пришла? – прошептал он.

– Затем, – сказала она и припала губами к его пересохшим раскрытым губам.

Когда они проснулись, была очень черная, теплая ночь. В окно их светили растерянно звезды, как будто и звездам пришло уже в голову, что этим двоим будет трудно помочь: они и проспали четыре часа одним существом, двухголовым, сплетенным и пальцами рук, и ногами, и бедрами, блестящими сально от пота, так вжавшись друг в друга, что странно, как бедра их не поломались при этом.

– Ответь мне, – сказал он, – кто он?

– Да неважно!

Он сжал ее голову:

– Кто он?

– Он турок. Пусти. Ты мне щеки раздавишь.

– Да я бы тебя всю вообще раздавил! Ты что, влюблена была в этого турка?

– Кто? Я? Влюблена?

– Тогда как ты могла?

– Скажи мне: «Тебе ведь пятнадцати не было!» Ну, что ты молчишь?

– Я боюсь тебя, слышишь? Избил бы тебя, а боюсь.

Она вся прижалась к нему:

– А не бойся. Я сделала это для нас, для тебя.

– А я здесь при чем? – он ее оттолкнул. Лицо его было отчаянным, жалким.

– Ну, чтобы ты не был ни в чем виноват. Что это не ты меня… Что я не девочка. ..

– А что: если девочка ?

– Ты говорил, что мы тогда будем ждать год или два. А я не могла больше ждать, понимаешь?

Он рывком натянул на себя джинсы.

– Легла под какого-то турка, а я тебе еще должен быть и благодарен?

– Нет, дело не в турке.

– А в ком?

– В нас с тобой.

– Тогда объясни! А иначе убью, – он скрипнул зубами.

Она засмеялась и сразу же стихла.

– Ну, хочешь, убей. Только дай мне сказать. Я просто не знала, ну, что еще сделать!

Учитель стоял истукан истуканом. Она осторожно прижалась к нему. Он был словно каменный, не шевелился.

– Я правда не знала, – вздохнула она. – Я очень люблю тебя. Очень, ужасно.

– Скажи, – прошептал он, – но только не ври! Ты сделала это для нас? Для меня?

Она закивала, и тень от ее большой головы на стене, освещенной холодной, но яркой луною, подобно цветку внутри ветра, рассыпалась обилием всклоченных, пышных волос. И снова сплелось, слиплось, вжалось друг в друга так сильно, что кажется невероятным, как это опять они не поломали себе и ни ребер, и ни позвонков.

Лариса Генриховна не спала, и Лина Борисовна не спала, и Марк Переслени не спал. Лина Борисовна не спала в своей большой квартире неподалеку от «Спортивной», а Лариса Генриховна и Марк Переслени – в квартире покойных родителей Марка, оставленной сыну по праву наследства.

– Звони! – мокрым грудным шепотом приказывала Лариса Генриховна. – Звони в Склифосовского!

– Ну для чего? Я знаю, что с ней ничего не случилось.

– Тогда где она? Где она? Почему она не берет телефон?

– Да не хочет!

– Как это «не хочет»?

– Не хочет, и все. Ей не до тебя.

– Где она? Говори! Ты что-нибудь знаешь?

Он грустно вздохнул.

– Да, может, и знаю.

– Так как же ты смеешь!

Она задохнулась.

– Лариса! Поверь, я знаю не все, но она… Все в порядке. Никто не убил ее, не изнасиловал.

– Ты хочешь сказать, что за все эти годы… пока я и мама… мы с ней надрывались… А ты только пьесы писал и меня в могилу сводил! И за все эти годы… она нам НЕ верит? Тебе вот сказала, а нам ничего не сказала! Мы что? Мы не заслужили доверия, что ли?

– Я тоже не знаю всего.

– Что ты знаешь?

– Я знаю, что Вера влюбилась в учителя.

– В какого учителя? Где он живет?

Муж пожал плечами.

– Молчишь? Ну, молчи, – прошептала она, – скажи мне другое… Уж если она с тобой откровенна, ты, может быть, знаешь. Она с ним уже, что ли, спит или как?

– Не знаю, – ответил он честно. – Не знаю. Надеюсь, что нет.

– Почему ты надеешься?

– Мне кажется, он – жуткий трус, этот парень.

– А с совестью как там?

– Ну, совесть в подобных делах…

Она перестала качаться.

– В подобных? В подобных делах? Это дочка твоя! И ты говоришь мне «в подобных делах»?!

И тут позвонила их дочка. Сказала, что едет домой от подруги. В такси. Да, денег ей хватит. Они занимались, случайно заснули и только сейчас вот проснулись, ну, мама, зачем сразу плакать, ведь это бывает, и если бы что-то случилось, то, мамочка, тебе бы уже сообщили из морга.