Арина Зарудко - Запертое эхо

– Сначала сними, а потом и поговорим.

– Ты передумала?

– Нет.

– Я тебе надоел со своими проблемами. – Мне хотелось сменить тему. – Мы постоянно говорим обо мне, может, стоить обсудить твои проблемы? – Я улыбнулся с готовностью слушать хоть всю ночь.

– Мне нечего рассказывать. – Она посмотрела мне прямо в глаза, и взгляд ее сквозил дерзостью и откровенностью: «смотри, мне нечего скрывать». – У меня нет проблем.

– Тогда расскажи о своей жизни. Давно ты здесь работаешь? Откуда ты родом?

Она рассмеялась своим звонким смехом, и перья на ее шляпке заплясали от волны воздуха.

– Ну, я обычно не рассказываю о себе. Так проще.

– Кому?

– Всем. Да и ничего интересного в моей жизни не было и нет.

– Сомневаюсь. У каждого есть история.

– Может, у меня еще все впереди?

– Все может быть, – я поник.

– Не ищи ответов в других людях, Питер. Все нужные ответы – в тебе.

– Слушай, брось ты эту идиотскую философию! – Я сопроводил эту реплику ударом ладонью о стол, Рене вздрогнула и тяжело задышала. – Прости… – я потер глаза пальцами. – Я просто… просто хочу узнать о тебе. Может, слишком рано, но все же… Мы общаемся довольно часто, ты знаешь о моих проблемах, а я о тебе – ровным счетом ничего. Не кажется ли тебе, что это слегка нечестно? – я попытался смягчить тон и даже улыбнулся уголками губ.

– Я ничего тебе не обещала, – отрезала она. – И, как я уже сказала, я не говорю о себе. Мне гораздо интересней слушать. Вот такая я.

– Ты лукавишь.

– А ты начинаешь меня раздражать. Я думала, мы чудесно проводим время.

– Может, мне этого мало?

– Тебе всегда всего мало, Питер.

Она встала, я не смотрел на нее, настолько был зол.

– Теперь ты пойдешь давать советы мистеру Дрюмеру? – огрызнулся я.

– Я и не предполагала, что ты такой ребенок.

Аромат вишни забрался в моих ноздри, разливая по телу сладость, что растворила гнев. Но было поздно – я сорвался, как последний недоумок. Рене снова оказалась права. Она ничего не обещала, она выслушивала меня и ничего не требовала взамен, а я решил показать свой характер, решил открыть то, что было под замком. Уверен, она открылась бы, как только посчитала бы это нужным. Но что теперь говорить? Я допил свой джин и поплелся в дом Милли. В «Глории» я не появлялся больше месяца.

Зима шероховатой поступью приблизилась к той части земного шара, что располагала всеми мыслимыми и немыслимыми возможностями. Неслышно, незаметно эта дамочка в хрустальных одеяниях погрузила город в белую меланхолию.

Я съехал из шикарного особняка полтора месяца назад. И так слишком задержался. Но мое жалование оказалось весьма скудным после того, как я отправлял деньги маме и выпивал в «Глории». Однако, как только я завязал с последним, дела пошли на лад. Я снял комнату, которую некогда приметил, и был вполне удовлетворен. Говоря о маме, она очень просила приехать и навестить ее, якобы с твердым желанием что-то обсудить. Но вырваться из Лондона не удавалось из-за бесконечных хлопот, так что я обещал сделать это после Рождества.

За то время, что мы не виделись с Рене, мне удалось сбыть с рук еще несколько полотен – ничего серьезного, да и не за такие большие деньги их удалось продать, но тем не менее это был прогресс. Я учился радоваться маленьким достижениям, как она меня учила. Мне ее недоставало, признаться откровенно. Но обдумав все хорошенько, я все же пришел к выводу, что не намерен делать первые шаги. Какой в этом смысл, если она избрала политику отчужденности? Я так не играю. Замкнутость, которая сквозила в ее реакции на мое желание узнать ее лучше, отпугнула меня – это так, – но я все же верил, что она одумается. Я знал, что это не все. Мы не могли закончить нашу дружбу, толком ее не начав. Возможно, для осознания ошибок еще не пришло время. В любом случае я был слишком занят, чтобы терзаться на этот счет.

Я неустанно трудился. Не могу отрицать, что Рене так подействовала на меня, но я и впрямь стряхнул с себя сомнения и жалость к себе. В конце концов, лучшим противоядием от дурных мыслей всегда был и остается труд. И он стал приносить плоды, как только я пошел по пути благодарности и стремился отречься от тщеславного вожделения успеха. Меня ласкало желание стать значимым, но я пытался приручить его, не позволял ему себя ослеплять. Как только это желание перестало мной руководить, я задышал полной грудью. На это потребовалось время, но я уже добился приличных результатов в работе над собой. Теперь меня больше занимали поиски источников вдохновения и творческого начала. Я часто думал над свободой творчества, над реализацией тех замыслов, что полнили мое сознание и окрыляли душу. Сюжеты, которые наполняли меня живым интересом и страстью, я записывал, иногда на скорую руку делал наброски, чтобы идея не выпорхнула из головы. Теперь, даже во время монотонной работы в банковской конторе, я думал о любви и творчестве, что шли рука об руку и соседствовали в моей душе, словно давние подруги или близнецы, не умеющие разорвать объятий. Как высвободить все то, что горело во мне? Как дать тому искусству, что порождала душа, достойное воплощение? Каждый раз стремясь выплеснуть на холст чувства, я сознавал, что не могу сделать это так, как вижу в своем воображении. Я завершал эти попытки и пробовал снова, пока не получалось более-менее сносно. Но совершенство казалось столь недосягаемым, столь туманным и расплывчатым, что кисти не могли ухватиться за нужную идею, они были способны лишь коснуться ее тени. Но мне этого было недостаточно, посему я работал на износ ради одной единственной цели – ощутить единство со своими замыслами, выразить на холсте все то, что испытывало мое сердце, и выразить это максимально точно: без искусственности, фальши и недомолвок.

Из этого и состояли мои дни. Должно быть, я вас утомил, обещаю исправиться и рассказать о последующих событиях более увлекательно.

Милли очень переживала, что так и не устроила прием в мою честь, поэтому решила исправить этот огрех. Рождественский прием у Ридли был окрещен моим именем – отвертеться от сего мероприятия не представлялось возможным. Поэтому утром, наведя порядок в моем скромном, но вполне достойном жилище, я принялся собираться на обед в честь Рождества. Мне льстила мысль, что я стал более-менее независимым.

– Ты выглядишь очень хорошо! – Не успел я войти, как Милли бросилась ко мне навстречу.

– Да и ты вполне себе, – сострил я.

Она рассмеялась. На самом деле, Милли, как всегда, выглядела очаровательно и дорого: платье цвета морской волны с открытой спиной, элегантные локоны и самые лучшие драгоценности.

– Я теперь очень скучаю без тебя. – Ее слова звучали словно укор.