Владимир Бердов - Кирзовая сумка

– Проезд и прокорм беру на себя, – восторженно хлопнул он по карману!

Как и многие старики, пережившие лихие тридцатые-сороковые, Петр Яковлевич был несколько скуповат, а тут расщедрился и взял нам билеты на самолет.

Было такое благо у аромашевцев в 70-е: на отведенную за селом площадку дважды в день приземлялся тюменский «Ан-2», прозванный в народе «кукурузником». Регулирование перевозок обеспечивал начальник «аэропорта» Дубасенко. Всякий раз перед прибытием очередного рейса он брал в руки хворостину и прогонял с взлетной поляны приблудившуюся скотину.

Мы летели первым рейсом. При посадке одна дамочка насмешила. Поднявшись по ступенькам и глянув на деревянные лавки вдоль салона, она брезгливо отшатнулась:

– Ой, мне наверно не сюда?!

– Сюда, сюда, – скомандовал летчик-весельчак, легонько подталкивая ее в мягкое место.

В полете многие переблевались, в их числе и я.

При выходе из самолета, слабаки еще раз дружно испражнились на взлетку.

– Эх, вы, десантники! – весело гоготали летчики…

Сын Петра Васильевича Володя работал в одной из тюменских больниц. У него и остановились. С медалями на ширшовском пиджаке и моими партийными корочками мы на другой день пробились до приемной облисполкома. Симпатичная дамочка с вороньим гнездом на голове пояснила:

– Лев Николаевич в Москве. Будет не скоро, обратитесь к заместителю или оставьте ваше заявление в отделе.

В тот день мы так никуда и не попали. Не стали оставлять и письмо. Такое можно было послать и из дому. В «Тюменской правде», куда я заскочил, журналист-аграрник Сашка Васильев тоже развел руками:

– Тут, пожалуй, и исполкомовская бумага не поможет. Указ-то сверху спущен!

Через пару дней, оставив в полном огорчении старшего товарища, я уехал: отпрашивался с работы ненадолго. Ходил ли Петр Яковлевич по областным инстанциям, я не знаю. А лишний раз раздражать его вопросами не стал. Однако вскоре он продал своего вороного цыганам, которые стояли табором под Юрминкой. Для них-то законы были не писаны.

Обиды в отношении меня Петр Яковлевич не высказывал, но я чувствовал вину в том, что как корреспондент не смог ему помочь.

Вскоре я переехал в Омск, и наши дружеские отношения поддерживались какое-то время перепиской.

В последний раз мы встретились с Ширшовым в 1989 году, когда Великое государство доживало последние месяцы. В стране была полная вседозволенность. А уж лошадей – хоть табун заводи. Но силы Петра Яковлевича уже были не те. Распродав все свое хозяйство, переселились они с супругой Пелагеей Андреевной доживать к старшей дочери в Тюмень. Сильно постаревшего и побелевшего старика все также не покидало чувство юмора. За чаем мы посидели, посмеялись, повспоминали о былом, о грустных и веселых аромашевских приключениях.

А уж какие злоключения надвигались на страну! Хоть и кощунственно это рассуждение, но, наверно, к лучшему, что ни фронтовик Ширшов, ни другие, ушедшие к этому времени старики, не увидели этого драматизма.

Наряду с другими газетами беру иногда ради интереса и сравнения газету «Правда». Когда-то она была «Маршалом» среди всех средств массовой информации и подступиться к ней было сложно. А сейчас?!

…В начале 80-х меня, редактора газеты омских текстильщиков, направили на десятидневные журналистские курсы в Москву. Узнав о моем отъезде, ко мне обратилась с просьбой инженер кордной фабрики Валентина Зайцева. Она рассказала, что в одном из алтайских уголков, где проживает ее сестра, люди никак не могут достучаться до тугоухих начальников, чтобы отремонтировали мостик через небольшую речку. Он связывал их деревню с большим селом, где была школа, больница и все социальные службы. Молодежь рискованно перескакивала через прогнившие жердочки настила, а людям постарше приходилось делать трехкилометровый крюк через дальний мост.

С надеждой, что я пристрою ее просьбу в столице, она передала мне письмо, к которому было приложено несколько обличающих фотографий. Эту заготовку она сделала давно и сама хотела ее отвезти, но случая не представлялось.

Семинар проходил без особой строгости, и многие пользовались этим, праздно шатаясь по Москве. Выкроил и я время, чтобы пойти за правдой в «Правду».

Перед кабинетом с табличкой «Отдел писем» столпилось около десятка таких же, как я, ходоков. Но очередь подошла быстро. Передо мной выскочила раскрасневшаяся дамочка и, хлопнув дверью, нервно бросила:

– Если мне здесь не помогут, я буду жаловаться в Организацию Объединенных Наций!

«Вот как!» – подумал я и робко вошел в просторный кабинет.

Просмотрев алтайские материалы, пожилая сотрудница редакции заявила:

– Нет, нет, ваше письмо я не возьму, мы тут и так увязли в периферийной почте!

Но я не отступал и настаивал, приврав, что люди специально меня откомандировали в уважаемую газету. Женщина смягчилась и, положив письмо в папку, зарегистрировала его в специальном журнале.

Семинар закончился. Кроме учебной программы, организаторы побаловали нас культурными мероприятиями и экскурсиями по Москве.

Вернувшись с учебы «поумневшим», я быстро вошел в рабочий редакционный ритм и уж совсем забыл об алтайской жалобе. Но инженер Зайцева напомнила и пришла ко мне в кабинет с сувенирами в виде «рябины на коньяке» и коробки конфет.

– Какой вы молодец! – захлебываясь от восторга, благодарила она. – Сестра звонит мне и говорит, что понаехали на черных «Волгах» несколько «шляп», техники понагнали и все сделали в лучшем виде.

«Сработала уважаемая газета!» – загордился я. И тут же вспомнил ширшовские хлопоты, в которых мы не смогли отстоять его конягу…

Исследователи предполагают, что «Король Лир», «Отелло», «Ромео и Джульетта», «Гамлет», «Леди Макбет» и другие мировые шедевры драматургии не принадлежат перу Шекспира. Якобы шотландская королева Мария Стюарт, которая полтора десятка лет находилась в заточении, тайно оттуда посылала рукописи. Та же история с теорией относительности Эйнштейна: ход решения Альберту подсказала его жена.

Если бы библейский первочеловек Адам был писателем, то ему единственному можно было стопроцентно не приписывать плагиатство. Современное искусство и литература особенно сильно грешат заимствованием идей и мыслей из ранее обнародованных произведений.

У многих писателей можно обнаружить целые куски тургеневского, пришвинского или бунинского природоописания. Поднатарелый и опытный читатель, вероятно, их «пролистнет», а для писателя это дополнительные строчки, странички, объем и гонорар. Замечательные пушкинские повести укладываются в несколько десятков страниц, а сегодня их бы «раздули» в толстенные тома. Так и в кинорежиссуре, когда одночасовой сценарий «размыливают» до бесконечности. К тому же при переэкранизации старой картины у режиссера-новичка невольно возникает соблазн ввести какой-нибудь выигрышный кусок материала в свою работу.