Марина Брагина - Неформат

ненужные ей подробности: как зовут его зазнобушку и красива ли она. «Что ты парня смущаешь,

окаянная!» – осадила её соседка, то ли досадуя на то, что он купил цветы не у неё, то ли ревнуя

говорливую татарку к нему и его молодости. Но его было не смутить – он нежно, будто

новорождённого младенца, принял свёрток из проворных рук татарки, которая, избыточно

прикасаясь руками к его куртке и свитеру под ней, приладила колючий свёрток под тёплой полой, похлопав парня по груди и ловко застегнув молнию куртки. Все эти манипуляции вызвали новый

приступ сарказма у её соседки, которая, картинно сплюнув в сторону, воскликнула с плохо

скрываемой досадой:

– Всего облапала, шалопутная! Его зазнобе ничего не останется! Отступись ты от мальчика,

сказано тебе! Он тебе в сыновья годится!

– Сама знаю, на что он мне годится! – распутно заявила татарка, широко улыбаясь ему, и

добавила со значением: «Желаю, чтобы не зря ты сегодня на букет потратился. Приходи ещё, если

цветы нужны, ну или окромя цветов что ещё… Как говорится, “сорок пять – баба ягодка опять!”»

Чтобы не загубить розы, он вскочил в промёрзший полупустой троллейбус. Подпрыгивая

на сиденье-недомерке и жмурясь от слабых лучей закатного зимнего солнца, безуспешно

боровшихся с крещенским морозом, подняв воротник и отвернув полу куртки, он усиленно дышал

куда-то в направлении подмышки, согревая мешковину и спрятавшиеся под ней цветы. От

остановки пришлось забежать в магазин «Рыба», чтобы снова набрать её номер из автомата.

– Где вы, милый егерь? – спросила она с особыми интонациями в голосе, и Савченко

понял, что Ляля уже одна в квартире. – Вы что там, мёрзнете в лесу? Бегом в мою избушку!

Греться…

И она положила трубку. Он так торопился её увидеть, что не стал дожидаться лифта и

большими шагами, словно лось, поскакал вверх по широкой лестнице, поскальзываясь на

кафельных плитках площадок и придавая ускорение своему бегу, хватаясь за широкие, покатые

поручни перил.

Савченко помедлил перед дверью, глядя в оптику широкого нездешнего цейсовского

дверного глазка, словно пытаясь поймать в нём своё отражение. Он вдруг вспомнил, что забыл

стряхнуть снег с ботинок, и, не отрывая взгляда от глазка, лёгким танцевальным шагом отошёл от

двери к следующему, ведущему наверх, пролёту лестницы, поочередно задирая ноги назад,

аккуратно сбил с ботинок подтаявшие ошлёпки мокрого снега. Освободив цветы из мешковины,

которую он засунул на самое дно портфеля, снова подошёл к двери и нажал податливую кнопку

звонка.

Он почему-то заранее приготовился к полутьме прихожей, и потому неожиданный поток

яркого, праздничного света от люстры за открытой ею дверью сбил его с толку и заставил на

секунду помедлить. Она стояла посреди большой прихожей в необычном домашнем костюме,

состоявшем из узкой юбки до полу из тёплой и мягкой, похожей на плед ткани, которую

дополняла жилетка, надетая на тонкую водолазку. Это была другая, непохожая на стильную

девочку в вишнёвом лыжном костюме Ляля. Она показалась ему женственно-элегантной и даже

гораздо выше ростом, чем запомнилась там, в Чегете.

– Ты стала выше, Красная Шапочка! – воскликнул он, жадно поедая её глазами – чёрные с

отливом волосы, улыбку, стройную фигуру, обтянутую водолазкой, которая виднелась из-под

жилетки… И тут только вспомнил о букете в руке. Розы в ярком свете люстры выглядели по-

нездешнему великолепно, и он мысленно поздравил себя с тем, что не стал жадничать там, на

вокзале.

– Розы! Ты с ума сошёл! – укоризненно воскликнула она. – Дровосек, где ты их раздобыл в

это время года? То есть я хочу сказать, во что это тебе обошлось?

– В дремучем Дорогомиловском лесу, вестимо, – принимая условия игры, ответил он,

имитируя густой мужицкий бас и мимолётно вспомнив разбитную татарку-цветочницу. – А

обошлось в сущие копейки. Пятьсот копеек медными деньгами.

Она оторопела на секунду, переводя в голове копейки в рубли, и шутливо замахнулась на

него букетом.

– Тьфу, Дровосек, опять ты со своей математикой! Не удивлюсь, если ты платил за цветы

деньгами, меряя их не номиналом, а весом. Сколько будут весить пятьсот копеек, ну-ка?

– У меня ещё и сдача осталась – на звонки из автомата. – И он шутливо побренчал в

кармане куртки заветными двушками.

– Слушай, чего мы здесь стоим? – засуетилась она. – Проходи в избушку. Я, как истинная

Красная Шапочка, пирожков тебе припасла. Если быть точной, не пирожков, а ватрушек. И если

быть совсем точной, то не я сама, а моя матушка. У неё первая половина дня свободная. Я же

помню, что ты сладкоежка.

– Готовить, увы, не умею, яичница не в счёт, – Савченко вытащил из портфеля коробку с

мармеладом, – а это – подтверждение твоего тезиса о том, что я сладкоежка.

– Горячий чай из самовара и ватрушки ждут тебя! – Ляля снова взмахнула букетом. –

Снимай куртку, от неё морозом веет. Пошли греться. Проходи в гостиную, я сейчас!

Савченко благодарно кивнул вслед уносящейся в кухню Ляле. Ему не хотелось снимать при

ней ботинки: в этом, как и в демонстрации мужских носков, было что-то необъяснимо постыдное,

но что, он и сам сказать не мог. Ему вдруг вспомнилось, как в Изотовке в шумных праздничных

компаниях не на первой стадии подпития мужчины без ботинок, в одних носках танцевали в

тесной хрущёвской малометражке на бугристых досках крашеного пола, наступая невпопад на

босые ноги своих партнёрш.

Он, конечно, загодя знал, что у неё придётся снимать ботинки в прихожей, и специально

надел толстые шерстяные носки, которые, слава богу, не выглядели так позорно, как обычные. И

всё же хорошо, что она умчалась на кухню… Вадим, как садовый ёж, стремящийся быть

незаметным для потенциальных хищников, потыкался по периметру большой прихожей,

соображая, куда бы поскромнее пристроить свои зимние ботинки, которым по их внешнему виду

был уже не первый год. Нужное место нашлось у стены рядом с входной дверью.

– Ну, где ты там застрял? – услышал он голос Ляли. – А ещё говорил, что любитель чаю.

– Моя тропа к чаю пролегает через кран с тёплой водой. Где можно помыть руки?

– Иди сюда, ванная рядом с кухней! – Она перекликалась с ним, будто они и вправду

очутились в лесу.

Он пошёл на звук её голоса (в этой большой квартире немудрено потеряться, как в чаще).

Чуть не налетел на неё, шедшую с подносом ватрушек в руках по длинному коридору, и вдруг

сообразил, что здесь, в Москве, в уюте своей квартиры и в обычной, а не горнолыжной одежде,

она оказалась ещё красивее, чем там, на турбазе Чегета.