Дмитрий Раскин - Хроника Рая

\\ Из черновиков Лехтмана \\

Голос, должно быть, птицы, переходящий вброд опустошенное небо осени. Трепет пространства в утлом багрянце рощиц своих… Или, напротив: раскрытие завязей, ускорение токов по жилам мира – мира, что своею лазурью, своими ветками, своими озерами предвкушают бытие… Я не знаю – Бог ли в этом во всем? Смысл? То, что превыше смысла?… При этом устройство – Устройство Бытия, Бытия и Ничто не то. Высвобожденья нет. Прощенье будет. Мир подступает к горлу соленым комом. Ничего не надо.

\\ Из черновиков Лоттера \\

Ночь привычно, заученно входит в город. Так, наверное, входит войско, много раз здесь уже побывавшее, зная заранее, что не встретит ничего, кроме безразличия и покорности населения, вообще пейзажа, чьи промерзшие горизонтали, скорее всего, что где-то смыкаются. Скудность всегдашней дани…

Огни, там внизу, на трассе есть отражение Трассы Млечной из никуда в никуда, коей пока что толком и нет – отражение, упреждающее сам предмет отражения…

Пространство жизни освобождает себя от деталей, подробностей, звука, вообще движения, будем надеяться, в пользу сущности – сущности сущего…

Снег пошел как-то вдруг и кончился тоже внезапно. Комната на …надцатом этаже. В комнате – ты, что-то такое слагающий о счастье, судьбе ли, бытии. Теплое пиво не лезет, но ползти к холодильнику ставить… Внизу супермаркет, забывший снять рождественский свой прикид, закрыт. В его недрах свет, скорее всего, что охрана смотрит себе TV. Одинокий авто – облачко выхлопа так похоже сейчас на то, что выдохнуть может случайный прохожий, если б он только был… Оптимизм рекламы перпендикулярен жизни и проводам.

Небо есть веко, хотя… может, напротив, глаз. Он, наверно, и должен быть таким вот незрячим. Потому как не-виденье имеет свои преимущества перед виденьем. Но тебе суетиться особенно нечего, потому как и то, и другое не про тебя.

Квартира спит, ну и славно. Как сладко тебе одиночество. Желтый пульс семафора лишь умножает оставленность пространства. Что же, входит в программу. И эта опустошенность тоже, видимо, входит. Так что не надо бы так упиваться лирикой этой ночи.

Тело, можно сказать, что обрыдло, нет ничего такого уж страшного, но в последнее время, что-то все чаще оно тебе пакостит по мелочам – в смысле кишечника или же секса.

Вещи ночисейчас состоят из одних лишь согласных, что роднит их хоть сколько с тем Текстом – читай, сам проставляя сплюснутое «о» луны. Счеты Бытия и Ничто так грандиозны и так не-зна-чи-мы. Пугающая, непосильная им самим, завораживающая чистота… Тебе ж остается только: смысл есть, смысла нет – одновременность жиле-тик спасательный, раз уж не можешь никак без истины, пусть даже ты здесь и прав…

Ты благодарен, скорее за равнодушье к тебе пространства и особенно времени. Ценишь их последнюю бесчеловечность. Других оснований для свободы и чтобы дышать, пожалуй, что нет… Взгляд, равно как и чувство, равно как и мысль – все они топчутся у порога. И твой прорыв через мысль, сквозь мышление (сколько там этажей?) тоже топчется здесь же, что бы тебе самому ни мнилось.

Это приятие жизни и смерти, а тебе не по силам… ни то, ни другое. Потому как раз и приятие… А последнее, главное (как еще назвать?) – ты как будто и подержал это в своих руках… подержался за…

Отсутствие – способ бытия, насколько может… не дотягивающий до… Вытри слезы, раз уж стоишь пред его лицом. Свет твой. И тьма – твоя. Чего же еще желать…

Снова снег, но так медленно, что не хватает терпения проследить, достигает ли он проводов, крыш авто, асфальта. Перспектива улицы, как ей положено, выводит туда, где вереница огней обратилась в скопление – сплошное пятно – опять же намек на Ничто, у которого нет «той» стороны, если только это не мы – возвращение мысли, довольно нехитрой к себе самой. Что ты пытаешься так заболтать? И кому набиваешься в собеседники, в сотрапезники?

Все, что есть – есть все то, что есть и не есть как оно само в неимоверном напряжении того, что есть… От этого вроде не легче, хотя бы честнее. А шанса другого и нет для нас.

Немота квартиры продолжает себя в слоях эфира, что параллельны пейзажу. Пейзаж пересек трамвай – пустой, последний, пробежал, раскачиваясь. Если б ты жил пониже, то услышал б сейчас его перестук и твои стекла (особенно то, что с трещинкой в форточке) отозвались бы. И люстра отозвалась бы… И тень пошла бы по потолку и в углу бы пропала. Этот привкус себя самого, какого? Любого, без разницы. В ванной бормочет труба.

Пустота. Ее части – Вечность, все то же Бытие и бытие, и Ничто. Части, что не имеют общего с этим Целым? Теряют на участи «части», но это единственный способ быть для них? То, что их держит как «части», что дозволяет им так – только это реальность? Вряд ли. «Части» мимо проходят и «Целое» тоже проходит… Все, что тобою не сделано-сделано, стилем сказать, за жизнь, вообще не имеет значения, но вызывает стыд, хоть сто раз принимай за признак первичный подлинности.

Над тобою проснулись. Слышен скрип половиц. Усилия крана слышны. Дверь на кухню слышна.

То, что не по зубам времени, даже если смывается временем начисто – то, непосильное опять же для мысли, будь это мысль о Ничто, о пределе мысли… По направлению к Недостижимому как-то все меньше вещей и вообще всего… Что же, преодоленное, в этой преодоленности обретает свою глубину, что не сводится к сущности только… но и к бытию не сводится (несводимость не есть превосходство?!) Сколько муки, мути, боли… Все больше воздуха.